Бой в Гороховатке

Вот, например, так. Гороховатка. А мне ещё в когда выдавали, говорят: «А Вы помните, кто командир роты? – Да всех я помню. – Какой-нибудь бой?» Я говорю: «В Гороховатке». – «Какая Гороховатка?» А я ему даю газету, там один написал: «Там всё горело, всё там это...» И вот в этой Гороховатке, значит, уже все отступили. Я хорошо на лошади ездила, научилась. Там кричат: «Садись на лошадь». Все отступили. А я искала переводчицу. Она была такая, ну, как бы вам сказать, неприспособленная она была. Она самая любимая дочь была, последняя. Мама русская, отец еврей был. И она кудрявая такая, немцы бы сразу её расстреляли. Вот, и я её искала. Я говорю: «Вы не видели такую кудрявую женщину?» – «Видели. Там они все побежали в укрытие, в подвал». Я пошла в этот подвал, она там сидит, дрожит. И там женщины пожилые с детьми сидят. И она там. Я её за руку взяла, вышли на дорогу, а уже всё. Только «заградотряд» у нас борется. Самолёт они спустили, бой. И тут дорога, все уже уехали, и стоим на дороге. И вдруг едет машина. Это просто счастье. Оказывается, лётчик, его сбили, а он выпрыгнул на парашюте. Потом видит, машина, а был убит шофёр, он его вытащил, сам сел и на машине ехал. И остановился, взял нас. А следующая переправа – 8 километров. И сказал, следите за воздухом. А ехали, они бомбили. И танки наши там едут, и танки горели, и всё. Восемь километров – следующая. А эту уже разбили переправу. И вот уже видно, переправа уже видна. И я кричу: «На нас, бомба, на нас!» Он как крутанул, а тут балка глубокая, и там река. Он на дерево. Радиатор весь там это. Он выскочил, руку ему ранило. А мы голову под машину, я и она. Нас не затронуло, а ему руку. Мы ему перевязали. У меня было тогда это всё. И я спросила, как зовут. Юра. И фамилию не спросила. А он потом: «Девушки, я с вами долго не буду, потому что я плыть не могу, я без рук, я в камыши. И ночью, может быть, ещё ребятами какие придут» И с самого утра нас бомбили. И мы так с одной воронки в другую перебегали, к реке чтобы. Как только заход они сделают, мы перебегали. Так они так нагло нас расстреливали, низко-низко спускались. Даже я видела, что он рыжий. И волосы у него даже на руках, у этого немца, я увидела. Так он низко. Ну, всё, между нами пули. И мы в другую воронку, и так перебегали. А дальше уже воронки наполнены водой и всё. И тут, как сказали, танки. А среднеазиаты плавать-то не умеют. Они как в речку и буль-буль, и там. Что там творилось… Она: «А я плавать не умею». Здравствуйте! Она ещё и плавать не умеет. Два раза её в один день спасла. Ну, как мне быть? Там от бомбёжки деревья уже были тоже. И раньше там бомбили. И я вижу, там крепкое такое дерево, потрогала. Ну, оно такое, как бревно толстое. Вроде не гнилое. Я говорю, будешь держаться, а то и я утону, и ты утонешь. Ты держись тут и бей ногами. С неё всё сняла, привьючила, плащ-накидка у неё была, и свои вещи, и вперёд. И она мне крутила, вертела, а речка-то такая, она не очень широкая, но быстрая. Кто плывет, они расстреливают. Мы нырь-нырь... Волосы у неё вот такие были. Пули попадали в волосы. Обгорели. У меня тоже уже отросли волосы. Я её всё-таки перетянула. Она потом, как встанет, я её так: «Куда вставать?» Сразу же там стреляют. Выползли. Потом пить хотелось. Ну, что делать? Я зачерпнула пилоткой, там лужа. Я вспомнила, как украинцы: «Боже, боже, в кого я вдався. Плыв через речку, там не умывався». А я плыла и не напилась. Я вот так потом через пилотку высасывала это.