Дело в том, что никаких примеров расправы, кроме избиений отца и меня, я не видел. Больше того, мы ничего не читали в газетах, мы ничего не слышали по радио об этом. Мы ничего не знали в тот момент о душегубках, которые уже были построены в Польше и так далее, и так далее. Мы ничего об этом не знали. Но чисто интуитивно мы понимали, что вот это хладнокровие и жестокость, и нежелание пачкать руки о еврейскую морду, что называется, чтоб били другие, а чтобы немцы оставались чистыми, вот это было ощутимо с первого момента. Вообще, надо сказать, что поразило, так это подтянутость немцев. Они ходили аккуратные, они ходили с какими-то немыслимыми парфюмами, они брились, они были бесконечно аккуратны, тщательны просто. Вот эта дивизия «Эдельвейс», которая пришла с огромными ранцами, я помню, меня поразили, как они просто на площади, вот, рядом с домом, где мы жили, раскрывали этот ранец. Большие ранцы, мощные, за спинами они. Причём ранцы были покрыты мехом – снаружи. Ну, это горная дивизия «Эдельвейс» была. И там у них эти самые ячеечки, вот, так как у вас ячеечки для всей аппаратуры, у них были ячеечки для бутылочек, для бритв, для того, для сего. Всё, всё разложено, всё аккуратно, они приводили себя вечно в порядок. В этот момент приходили, немцы приходили периодически, да, периодически приходили, осматривали дом иногда. Ну, всё было как-то… Не задавали никаких лишних вопросов. Вообще, надо сказать, что немцы вели себя в этом смысле очень аккуратно – они старались сделать так, чтобы они не были запачканы всеми этими грязными делами.