Мой старший брат Гриша

Я был второй, старший – Гриша. Я в детстве с ним не ладил. Мы часто дрались, и виноват я в этом был. Я его догнал по школе и обогнал, в пятом классе оставил, пошёл дальше. Но дело было не в том, что он был такой, ну, тупой, что ли, а у нас разный был подход: я учился, и для меня учёба это была, а для него была мечта. Он приходил на уроки, слушал, дома не занимался, а занимался чем-то другим. Это был самородок, я сейчас это говорю со всей ответственностью. Он всё умел, нигде ничему не обучаясь. Шил, строгал, сапожничал – всё что угодно. Повторяю, нигде ничему не обучаясь. И, кроме того, сочинял сказки, стихи писал и так далее. Когда началась война, он был призван, а тогда было везде всё вперёд – на запад. Но и там он был тоже образцом для других. Почему? Мама, когда подготовка шла, там они в Слуцке, в 30-ти километрах такое есть местечко, туда ездила ещё сестра к своему брату, и командир был в восторге и маме всё время рассказывал о Грише, какой он. И говорит: «Когда я увидела, что шёл строй, взвод, так все были без винтовок, а Гриша – с винтовкой». То есть, он был такой, во всём выдающийся. И когда уже на фронт попал, то писал письма оттуда часто или почти каждое в стихах. Ну, была проза, а потом что-то так. Первое, что я запомнил, звучало так, только с середины беру: «Отрыв окоп, пониже сел я на песочке, чтоб не попала пуля в лоб. И начал вам писать, родные, письмо из фронта, издалече, что жив-здоров, воюю честно, даю я фрицу в лоб картечью, я бью его, как бьют гвардейцы, я мщу ему за каждый шаг. Сражаться буду днём и ночью, пока разбит не будет враг». И сражался именно так, как писал. А в одном из последних стихотворений маме, меня дома не было, я тоже уже служил, а маме он писал письмо. Оно звучало так, тоже не всё будет, но… «Здравствуй, дальняя моя, родная, Дорогая мне, как жизнь сама! Чествую тебя и обнимаю В первых строчках своего письма. Знаю, ты давно не получала Долгожданного этого письма… Знаю, ты томилась и страдала, Горькою тревогою полна. Но не надо, нет, не надо плакать. Знай, что, если долго не пишу, Это значит, я иду на запад, Это значит, я к тебе спешу…» Вот, уловите поворот мысли. «…Это значит, я иду на запад, Это значит, я к тебе спешу. С каждой новой пройденной верстою, С каждым новым взятым городком Ближе скорой встречи миг с тобою, Ближе Мир, и ты, и милый дом. И одной мечтой горят солдаты: Побыстрей захватчиков изгнать. Мама, мы идём на запад, Ты прости, мне некогда писать. Если долго вновь письма не будет, Не горюй, не думай, не серчай. А друзьям, родным и всем знакомым, «Он идёт на запад», – отвечай». Это было последнее письмо. Он погиб, не дойдя до Берлина, под Бранденбургом. Когда исполнилось 40 лет, я ездил туда, на его могилу, с букетом, чтобы с родной стороны возложить. А ездил почему: командир батальона написал маме письмо о том, как он погиб – это тоже нечто. Была сильно укреплённая позиция немцев, которую держали гестаповцы, и надо было её взять, это было, повторяю, под Бранденбургом, юго-западная окраина деревни Карлсруэ. И когда шёл батальон, он был первым, кто ворвался в траншею немецкую, в рукопашном бою уложил 5 фрицев, а шестой, на которого он бросился, автоматной очередью сразил его. Это описал в письме командир батальона маме. Вот как его тогда ценили. И наградили его орденом Отечественной войны, но вернувшиеся его сослуживцы говорили, что он представлялся к званию Героя Советского Союза. Но на войне как на войне – всякое бывает, и возможно, что не дали ему звание Героя, потому что он уже раньше был награждён орденом Отечественной войны. Ну, он там и похоронен, юго-западная окраина Карлсруэ. И что был он именно героем, ещё говорит братская могила в парке: он не в братской могиле, а под старинной липой, отдельно похоронен от других. Это о многом говорит. И его однополчане говорили, что представлялся, но на войне как на войне, повторяю. Вот таким образом. Это о старшем брате.