В Каннах мы были русскими Победителями

Ну вот. Как дальше дело происходило? Надо было послать какой-то фильм в Канны. И никто не знал, какой фильм послать. А уже Пырьев сказал, что этот фильм хороший. И его показали Хрущёву. И Хрущёв говорит: «Ну, вот этот и посылайте в Канны». А что значит «Хрущёв посоветовал»? В то время, если Хрущёв просто произнёс: «Ага, хороший фильм», — это уже было указание. И аппарат выполнял, потому что он был вышколен ещё при Сталине. Вот это как раз то, о чём я хотел вам сказать. Что на второй день после смены ситуации общество не становится другим. Оно остаётся таким же, с учётом изменившейся обстановки — с очень небольшим учётом. И пока эта новая ситуация скажется на обществе, должно пройти очень много времени. И так я оказался в Каннах. Но надо понять, что такое в то время был человек, который поставил свой первый фильм. Я могу вам объяснить. У меня было студенческое пальтишко на рыбьем меху — то есть совсем без всякой подкладки. И в общем, я был ужасно одет. Когда я пришёл на свою премьеру, от меня потребовали билет — эти контролёрши. А теперь там гостиница напротив «Веков»... «Советская», да? Вот там лесенка вела ко входу. Так меня эти контролёры как пустили с этой лестницы — я летел до самого низа. Я вспоминаю сейчас Канны. Картина там встретила большой энтузиазм, её сразу заметили. Но дело не в этом. Дело в том, что тогда весь мир смотрел на русских — вообще на советских — с величайшим уважением. Я очень хорошо помню: вот идёшь по этому фестивалю, скажем, в зале — и слышишь: «О! Русский, русский, русский!» Мы были не только теми, кто привёз картину. Её, да, заметили. Она получила приз и всё прочее. Но речь не об этом. Речь о том, что в то время авторитет наш в мире был просто колоссальный. Мы ведь были не только победителями, мы в самом деле были освободителями. И это сегодня очень многие забыли. Или хотят забыть. Или просто по своему невежеству забывают. Потому что — ну что ж, это всё старики, что с них спрашивать. Они жили, вот при них были аресты и прочее — значит, они неполноценные люди. А вот мы теперь — полноценные. Это большая ошибка. Я не могу этого забыть. Я не могу забыть того ощущения всеобщего внимания к тебе, как к человеку, принадлежащему к определённой стране. Да, это очень ощущалось. Во-первых, все были поражены тем, что в советском фильме вдруг белогвардеец — не насильник, не идиот, не изверг, а нормальный человек. Это произвело на них колоссальное впечатление. И об этом писала вся пресса. Кстати, и наша. И у меня многое сохранилось. Вы можете просто взять оттуда, если вас заинтересуют какие-то куски. Но для них это было очень ново. И они тоже поверили, что в России, в Советском Союзе происходят какие-то огромные изменения. Потому что этого они никак не ожидали. Вот в чём всё дело. А сегодня, может быть, некоторые смотрят на «Сорок первый» как на архаику какую-то. Ну, впрочем, недавно его показывали — ну, сравнительно недавно, пару лет назад. И, в общем, я увидел, что многие люди на него прореагировали как на современный фильм. Но многие, наверное, и просто не понимают его, и не считают хорошим фильмом. Я это допускаю. И нисколько не упрекаю этих людей. Моё дело — сделать картину. А дело людей — её оценить. Но надо понимать, что никто — никто, в том числе и Солженицын, и Сахаров — они были впереди своего времени, но из этого времени не выскочили. И никому не удалось выскочить из собственного времени.