У Пырьева

Принят был моментально Пырьевым. Это было просто чудо, потому что до тех пор я часами просиживал на проходной, чтобы попасть внутрь, когда студентом был. А тут — моментально, все уже знали. Пырьев был великолепным организатором. Я подхожу к бюро пропусков: — Я Чухрай… — А! Да-да-да. Вас ждёт Иван Александрович. Подхожу к секретарше: — Вот меня тут Ива… — Да-да-да. Он вас ждёт. Заходите. Ну, такого не бывает! Я зашёл к Пырьеву. Он спросил: — Ну, как твои дела? Я говорю: — Вот так. Сейчас работы не имею, отовсюду уволили. — Да-да, Ромм рассказывал… Ну вот, давай говорить сразу к делу. Если бы ты был царём — что бы сейчас поставил? Я говорю: — Если бы я был царём — «Сорок первый». — Так понятно. Но ведь такой фильм уже был. — Да, был такой фильм. Но я хочу его по-другому. — Почему по-другому? Что, раньше он был чёрно-белый, а ты хочешь его цветным сделать? — Нет, совсем не в этом. Там совсем другое отношение к этому... — Ну хорошо, а какое? Я стал ему объяснять, как-то сбивчиво. Он говорит: — Стоп, стоп, стоп. Подробно. Не торопись, спокойно рассказывай, не перепрыгивай с одного на другое. Расскажи, как ты видишь этот фильм. Я начал снова, он перебивает: — Подробности! Меня интересуют подробности. Я ему часа полтора рассказывал, как я вижу этот фильм. Он нажал кнопку — зашла секретарша. Он говорит: — Пожалуйста, вот он учился у Ромма и у Юткевича. Пригласите Ромма, Юткевича и... Ах, чёрт возьми, выскочило из головы. В то время был главный редактор студии… Я вспомню эту фамилию. Вот забыл. Ну, я ж старый человек, могу и забыть. Так вот, все они быстро пришли. Он говорит: — Вот поговорили. Вот молодой человек хочет ставить «Сорок первый». Как вы к этому относитесь? Юткевич так дипломатически сказал: — Ну, по-моему, это ничего. Ромм сказал: — Да поставит, безусловно! Я его знаю. А этот главный редактор, имя которого я всё никак не вспомню, — он всё старался прочитать в глазах у Пырьева: хочет он или не хочет. И тогда бы он уже сказал. Но Пырьев дал понять, что хочет, и поэтому он сказал: — Да, я тоже за. Пырьев поблагодарил их, попросил меня остаться. Я остался. Он подвёл меня к окну — и всё происходило, как в сказке. Я даже надеяться об этом не мог. Он подвёл меня к окну и говорит: — Видишь, вот строится дом, красный? — Да. — Это будет наш дом. Квартиры я тебе не дам, но комнату в этом доме ты получишь. Вот. И давай занимайся делом. Сейчас нам нужен сценарий. Кого ты хочешь сценаристом? — Ну, не знаю. Я ещё над этим вопросом не думал. Но у меня есть намётки, я кое-что написал. — Понятно. Ну, тогда, может быть, сам? — Нет, сам я не хочу, потому что это первый мой фильм. И если сценарист добавит туда хоть две-три блёстки — и это мне выгодно. А на какое авторство я не претендую. Тогда он говорит: — Хорошо. Прут? Я подумал, сказал: — Нет, Прут я не хочу. Я знал, что Прут уже снимал с Роммом фильм «Тринадцать», где всё происходило в пустыне. Вот мне почему-то этого не захотелось. Я предложил такого Колтунова, Григория Колтунова, который работал в то время главным образом на Украине. Он одессит был. И Пырьев согласился. Мы вместе с этим Колтуновым поставили фильм. Не буду рассказывать, как мы его ставили — там было много сложностей. Но в то время, как мы снимали эпизоды из этого фильма в пустыне, вдруг до нас долетели известия о XX съезде.