Отношение Хрущёва к Сталину

Во-первых, он ничего не рассказывал. Начнём с этого. Поэтому я могу только судить по той атмосфере, которая была в доме. Атмосфера была, как я потом поняла, довольно-таки своеобразная, хотя, наверное, и обычная для какого-то круга партийной элиты уже в тот момент. Понимаете, и отец, и мама, она, может быть, выражала это больше, поскольку ближе к нам, детям, стояла. У нас было, если одним словом сказать, обожествление, которое никогда не выражалось ни в каком славословии дома, ни в каких рассказах и разговорах о Сталине и так далее, и так далее, и так далее. Но тем не менее это было, это был такой воздух. Понимаете? Вот такой воздух. То есть это непререкаемый авторитет, человек, без которого жизни нет. Я помню, как я в раннем своём детстве размышляла: «А что же будет, если Сталин умрёт? Вся жизнь на этом кончается». И у меня была, конечно, такая детская вера, что ничего, до того времени изобретут что-нибудь, чтобы сделать его бессмертным. (Представляете, какой ужас.) Так что это была просто атмосфера в доме. Во-первых, я очень хорошо помню, что когда были первые выборы, и был вечер потом в Большом театре, родители явно, чтобы показать мне вождя и учителя, взяли меня в Большой театр. На меня это, конечно, не произвело никакого впечатления, но я это запомнила просто потому, что пришлось меня даже раньше увести оттуда. То есть им хотелось. А об атмосфере я всё-таки хочу закончить эту мысль. Почему мне хотелось об этом сказать? Не было, так я понимаю, такой показной, истерической поклонности, которая бы демонстрировалась при гостях, при детях и так далее. Я это почувствовала особенно остро, когда после войны в какой-то момент Каганович приехал в Киев и был там первым секретарём ЦК. Мы рядом жили на даче. А с Никитой Сергеевичем, естественно, и я со всей семьёй была очень давно знакома. И все праздники – майские какие-то, другие, да и любое воскресенье – у нас на даче было много народа, он приглашал. Киев всё-таки был более замкнутым, чем Москва. Он всегда приглашал писателей, артистов, командующего. Обязательно в воскресенье кто-нибудь был. А в это первое мая никого не было – только наша семья и семья Кагановича. И я помню, как меня просто резанула его застольная речь, по-моему, тоже к такому цельному отношению. В ней было всё: фальшь, славословие, высокие ноты – «за нашего любимого вождя-учителя, незабвенного» и всё такое. Я просто сидела и слушала его, открыв рот, как сейчас говорят дети. Для меня это было так необыкновенно, что я это запомнила, понимаете. Во всяком случае до войны, очевидно, до каких-то годов, но и позже всё-таки было отношение как к вождю – как к вождю и к человеку, которому есть полное доверие.