Репрессии глазами поколения: доверие, сомнение и утрата

Я могу сказать, что я и многие другие верили в то, что есть вредители, что есть предатели, изменники и так далее. Верили. Но нельзя сказать, что поголовно. Часто возникали мнения, что здесь может быть ошибка, что этот не может быть – он такой уважаемый человек, мы всё о нём слышали и знали хорошо. Отдельные сомнения были, но в целом верили. Весь народ тогда… ну, я не знаю, может быть, люди умудрённые, пожилые, умудрённые и опытные, может быть, не верили. Но масса народа верила. Вы знаете, как писали в газетах, как выступали на митингах. Но мы с Тимуром Фрунзе, моим другом, на эту тему говорили. И были у нас сомнения. Он как-то чем-то возмущался. Я тоже был… у нас в доме разговоры о людях репрессированных бывали, но только как такие воспоминания. И надо сказать, в таком, ну, не то что трагическом, но скорее печальном духе. Но никогда не было, ни разу я не слышал, чтобы какое-то было зло, торжество что ли или злость высказана, что вот такой-то, наконец, «разобрались». Такого никогда не слышал. А друзей и близких, и людей, которых мы знали, и родители знали, тогда погибло очень много. Ну хотя бы вот семья Уборевич. Отец Уборевича работал на Северном Кавказе. В начале там был командующий войсками Ворошилов. Они работали вместе с отцом. А потом Ворошилов уехал в Москву, а командующим стал Уборевич. И с тех пор они дружили, а мама моя очень подружилась с женой Уборевича. И когда уже Уборевич бывал в Москве, а семья жила в Москве, они у нас бывали часто на даче, приезжали. Я хорошо помню их, дочку. Ну и он был, как известно, арестован и расстрелян на следующий день после суда. На даче у нас жил Гамарник, с которым отец дружил. Они часто гуляли, ходили, беседовали. Гамарник застрелился, зная, перед самым арестом он застрелился. Очень много таких знакомых, даже близких.