Утилитарное отношение к искусству

Отношение Сталина к искусству, как мне кажется, было совершенно утилитарным. Для него искусство в том смысле, в каком его понимают цивилизованные люди, не существовало. Искусство имело значение только как средство развлечения или же как способ подачи какой-нибудь интересующей его пропагандистской или агитационной идеи. Многих занимает вопрос: почему Сталин шестнадцать раз ходил на «Дни Турбиных»? Понимаете, не на «Чайку», не на «Три сестры». Он ни разу не был ни в одном из прекраснейших театров, которыми славилась Москва. Я говорю о драматических театрах. В Большой он ходил, потому что опера — зрелищная вещь. Он любил зрелища. А в драматическом театре самое важное ведь — не зрелище, а что-то другое. А на «Дни Турбиных» он ходил, я думаю, по убеждению. Потому что ему нравились белые гвардейцы. Ему нравился этот порядок. Ему нравилась сама структура жизни, при которой штаб-офицер — это штаб-офицер, обер-офицер — это обер-офицер. Существует присяга офицерская, существует вот этот строй. Ему это импонировало. И он потом привёл это в жизнь — неуклонно, после войны. Конечно, от «Турбиных» он бы этого не выработал, да? Он это вырабатывал не в офицерах, а в детях. Но ему нравился этот порядок. Ему нравилась иерархия, иерархическое устройство общества, сословия, мундиры. У нас уже сейчас не помнят, как вводились звания и мундиры не в армии, а в советских обыкновенных учреждениях. Когда начали появляться звания советников, действительных советников в обычных учреждениях, и мундиры вместе с ними. Но он не успел развернуться — Бог не дал. А вообще он любил то старое общество, в котором всё было ясно. Есть государь, есть элитарный правящий класс, есть сословия. Он любил это дело. Я думаю, именно это его и привлекало в «Днях Турбиных», а не драма, которая там разворачивалась. Другие жизненные драмы, которых хватало на сцене Художественного театра, его совершенно не интересовали — он ни разу туда не пришёл. Да, так вот мы начали говорить о том, что он относился к искусству утилитарно. И все они. То есть драматическое искусство он не признавал. Он, как всякий грузин, любил пение, любил музыку — и поэтому на всех его кремлёвских посиделках всегда были музыканты и певцы, которые исполняли то, что ему нравилось. Причём это касалось, в основном, тех, кого он хоть немного знал. Он, например, никого из московских певцов не тронул, а вот ленинградские артисты пострадали больше — он их просто не знал.