Самоубийство Мананы

Меня в тот момент в Москве не было, и, к сожалению, не было родителей. Это действительно стечение обстоятельств. У меня были каникулы, мы уехали с мужем в Тбилиси, а родители были в Кисловодске. И так, наверное, стечение обстоятельств. Про болезнь я ничего не могу и не хочу говорить, потому что это был человек абсолютно светлого ума и разума. Но теперь это настолько принято обсуждать, и каждый второй страдает иногда какими-то депрессивными состояниями, поэтому я не считаю, что это была такая болезнь, которая... У неё абсолютно было – она была абсолютно нормальный человек. Но иногда, как и у многих других, у неё возникали какие-то такие моменты, когда, так сказать... Я думаю, что это у каждого мыслящего человека наступают какие-то моменты. Я думаю, что это стечение обстоятельств, что в этот момент не оказалось нас рядом по трагической случайности. Потому что, когда за два дня до этого я уезжала, ничего не предвещало. Поэтому я не хочу, чтобы это воспринималось как болезнь, которая... Это не болезнь. Потому что любой человек, который иногда заглядывает к себе в душу и размышляет о происходящем, подвержен каким-то состояниям. Я думаю, что у каждого из нас иногда бывает мрачное расположение духа, когда ситуация кажется хуже, чем она есть на самом деле. Она была ранимый человек, и её какая-то реплика могла привести действительно в состояние подавленности, скажем так. Мне позвонили, да, мне позвонили. Я сразу... Да, ещё был в Тбилиси Элевтер, который приехал незадолго до этого после пятого инфаркта. И, значит, когда мне сказали так размыто, я попросила своего мужа сходить на почту, потому что из дома невозможно было позвонить. Можно было, но я не хотела, чтобы Элевтер Луарсабович всё слышал. И я попросила мужа – он пошёл на почту, пришёл белый. В общем, всё было понятно. Потом мы с трудом вылетели первым рейсом в Москву. Родителям из аэропорта я дала телеграмму. И вот вечером следующего дня, как они получили, то есть они приехали, и мы встречали их там на машине со скорой помощью. Папа шёл так по трапу, улыбался растерянно, не понимая как-то ещё. А мама, которая шла за ним, спросила: «Всё?» Вот так. С этого дня жизнь пошла другая. Потому что, в общем, папа не пережил этого, конечно. Он ещё пытался работать и держался, но он напрочь потерял сон, и, в общем, когда дом затихал, он вставал и бродил, бродил, бродил. И стала прогрессировать его болезнь. Нет, он какое-то время ещё работал, но он работал до начала 1980-х годов. А потом уже, конечно, ему было трудно. Писать ему было трудно, потому что рука дрожала. От тех лекарств, которые ему давали, у него пропадал голос. Поэтому, к сожалению, от этого никто не застрахован. Просто, понимаешь, человек жив до тех пор, пока он может работать. Потому что бывает, скажем, болезнь сердца, когда человек способен думать, писать – у него это право никто не отнимает. А когда болезнь отнимает возможность писать, потому что рука плохо пишет, печатать, потому что мимо – он печатал потом – мимо клавиш попадает. Голос, которым он работал... При том, что у него была абсолютно светлая голова, и он всё понимал, и понимал ситуацию, в которой находится. Мама пыталась как-то сохранять образ жизни дома такой, какой он был. К нам приходили люди, и всё было как бы по-прежнему. Ну... вот так вот.