Она настолько подчинялась воле режиссёра — немедленно. Могла что-то предложить, но деликатно, в меру. Не была она из тех, кто спорит. Она приходила — и не умела отказываться от работы. Вот, может быть, это и была одна из её главных проблем. Она играла всё. Читала — ей интересно. Ей говорили: — Наташа, Наталья Георгиевна, ваш график настолько плотный, вы не успеете. — Успеем. И как только она чувствовала интерес, сразу шла на площадку. Приходила — хохотушка, над костюмом смеялись, режиссёра обожала. Да вы что, про Наташу никто не мог сказать, что она конфликтная. Тем более партнёры, режиссёры. Вот уж раз снималась у Виктора Ивановича Трегубовича, он снимал «Уходя — уходи». Так он кричал, немножко по-папановски: — Наташка — моя любовь! Сначала говорил так про Люсю Гурченко, а потом про Наташку. Абсолютно зажигательная, заводная. Если ей режиссёр предложит вот столько, она прибавит ещё, чтобы было интересней. Ну, а если на неё орали — конечно, отвечала. Она обожала работу, но кто же любит хамство? Даже великий Гончаров не должен был кричать. А Андрей Александрович очень часто кричал. В театре к этому привыкли, а вот Гундарева не сумела привыкнуть. Она огрызалась, конечно. Но ведь не ушла из театра, хотя были основания. Именно из-за тяжёлого характера Гончарова могла бы уйти. Но нет, не покинула. Родные стены. Джигарханян ушёл, кто-то ещё ушёл, а Наташа осталась. Знаете, самое странное, для меня непостижимое. Я Мише позвонил, сказал: — Миша, я хочу проведать Наташу. А он: —_ Не надо. Она просит самых близких людей не приезжать. Не хочет, чтобы её видели в таком состоянии. Она стесняется. Конечно, она уходила так… Не пустила меня к себе, хотя мы были друзья. Она не хотела, чтобы её видели больной и беспомощной. То, что я видел у Бори Брондукова… Нет, не до такой степени, но всё равно. Она была очень больна. И, будучи предельно сильной женщиной — и по духу, и по физике — изо всех сил сопротивлялась. Делала всё возможное и невозможное, лишь бы удержаться на этом свете. Не получилось, к сожалению. Ушла.