Письма из пионерского лагеря

И мы, кстати, переписывались. У нас тоже очень хорошая переписка с ним была из пионерского лагеря. Я ему писала, когда он сыграл в «Семнадцати мгновениях весны»: «Весь шестой отряд за мной гоняется, и они сказали, что они, в общем, меня побьют, если ты что-то не то сделаешь нашему Штирлицу, так что ты не очень там зверствуй, свирепствуй и так далее». И никогда он не навязывал, обычно никогда не навязывал своё мнение. Личный пример – это всегда считалось нормальным. У нас не было, например, дома запрещённых вещей каких-то, того, что мы не могли взять, что-то смять, что-то сделать с этим, порвать, в конце концов. Запрещёнки не было. Не было таких вещей видовых. Он, кстати, был автомобилистом и не любил все эти ручки, которые тогда стали модными, какие-то украшательства машины. Он считал, что это вообще неинтересно. Вещь должна работать, любая. Если это магнитофон – он должен играть, делать что-то. Если это телевизор – он тоже должен быть… Если это рояль – то не в кустах, ты должна на нём играть. И я, собственно, играла. И в школе училась музыкальной. Если это гитара – то тоже значит подсуну. Никаких навязываний, типа: «Давай-ка ты сейчас поучишься играть на гитаре». Нет, просто лежала гитара, я могла её взять в любой момент. Брала я её, не брала – неважно, я могла. Но, кстати, я начинала играть в пионерском лагере на семиструнной гитаре. Первая песня была Вадика Егорова «Я вас люблю, мои дожди», потрясающая. Семиструнная. А потом мы все играли на шестиструнной, поэтому пришлось каким-то образом тоже играть на шестиструнной. Но дело не в этом. Я говорю, не было запрещённых вещей, которые не работали. Вещь должна была работать. Байдарка должна плавать, рояль должен играть, гитара должна звучать, гитару он должен записывать. В общем, всё должно работать. И также это касалось детей. Например, отец был великолепный. Он был великолепный, он знал очень хорошо историю Отечественной войны, он это искренне любил. Я тоже очень много знаю о Великой Отечественной войне от него. Ну, не то чтобы он сажал меня и рассказывал – никогда этого не было в жизни. А это были истории, которые он рассказывал друзьям, в компаниях, где мы с ним вместе были. Потому что ведь, особенно раньше, ребёнка некуда деть – ребёнка берут с собой на радиостанцию «Юность», например, где записываются какие-то программы. Я сижу, плету закладочки и всё наблюдаю, всё слышу, всё вижу. Это воспитание несомненное, конечно. Значит, ребёнка некуда девать – его берут с собой, опять в рюкзаке, в байдарке, куда угодно с собой, на природу. Опять идут эти истории, песни, это вливание, вытекание и так далее, так сказать, потом этой информации бесконечно. Ребёнка некуда девать – значит, ребёнок спит на диване, рядом же сидят гости, они выпивают, играют, поют, рассказывают. Я говорю, я очень хорошо знаю историю – вообще историю страны, историю войны, историю своей семьи. Мне это крайне интересно. Потом ездила в Литву и не один раз, расспрашивала своих родственников об этом периоде.