Мой арест. Как добивались признания

После ареста моего 10 июля 1937 года, почти непосредственно после окончания этого Совета, о котором мы разговаривали, меня отвезли в «Кресты» и посадили в одиночную камеру. Затем выдерживали там какое-то время для обдумывания. Один или два раза присылали следователя, который вообще не вёл доследования и не составлял протокола, а вёл такие ознакомительные беседы, применяя разные приёмы. Первое – то, что, конечно: «Деться тебе некуда, мы всю эту преступность уже знаем с начала до конца. Все материалы у меня есть. Так, надо тебе думать, чтоб искренне, честно признать». Да. Участник военного заговора. Да. Вредитель. Шпиона не было, но в такие времена заявлялось, что перебежчик за границу. Ну и, конечно, агитационно-пропагандистская контрреволюционная работа и вербование сотрудников для выполнения заданий военного заговора. Это делалось без протоколов. С постепенным нажатием на условия содержания там. Прежде всего давление такое – это психическое давление: «Мы тебя расстреляем. Это вообще. Это ты имей в виду. Если ты расскажешь искренне, то можно ожидать изменения судьбы». Значит, угроза расстрелом. Имитация расстрела. Это, значит, выводили ночью и делали изображение, что будут расстреливать. Там, в коридорах этой тюрьмы, на Литейном проспекте. Это первые лёгкие психологические воздействия. Ну, а второй приём – это уже после, когда сформулировали они все возможные обвинения, из которых постатейно это значилось: участник военного заговора, изменник – 58а статья. Второе – вредитель, 7-й пункт 58-й статьи. Затем контрреволюционная агитация и пропаганда, 10-й пункт той же самой статьи. И, конечно, образование групп изменников и участников заговора – 11-й пункт той же статьи. Вот эти там и пункты предъявлялись и требовались.