Моя мама – Елизавета Петровна Кудрявцева-Мурина

Елизавета Петровна Кудрявцева для меня не только мама. Она для меня до сих пор самый главный светоч, который у меня есть. И который меня охраняет. Я так считаю. Тому, чему она научила меня: относиться к работе, к занятиям, к детям, к студентам, к порядку, к качеству исполнения, к работе бесконечной, без всякого отдыха – что даёт силы и не даёт возможности стариться. Никаких не может быть поблажек. «Консерватория, – как она говорила, – это не дом хроников, когда там старьё всякое ходит!» И старья не было. Люди были пожилые, но не старьё. Не старьё! Это были гиганты. Вот это – уважение. Уважение не только к седым волосам, но и к тому, что это – ходят гении. И правильно. И это правильно. Я и сейчас считаю так же. Она поступила в капеллу. Она 1914 года рождения, и, как все дети, поступила в хоровое училище капеллы. Это был единственный такой музыкальный образовательный центр. Никакой консерватории в таком виде ещё не было. То есть, консерватория была, но вот такое первое обучение она получила в капелле. Жила в интернате – и тут же занимались. Пели в хоре все. И поэтому я всех знала – всех дирижёров, которые вышли из капеллы. А это очень большая, целая когорта. И всех музыкантов, потому что очень много было музыкантов, играющих на разных инструментах – оркестрантов. Они тоже все вышли из капеллы, из этого, как бы, училища… Ну, не училища – это ветвь Римского-Корсакова: капелла, Климов… Они там, в интернате, жили, и мама жила в интернате. Елизавета Петровна была совершенно удивительный человек. О ней Евгений Александрович Мравинский как-то сказал – когда впервые ещё молодой девчонке, ей было лет, не знаю, 30 или 35, – её рекомендовали на профессора, и он писал рекомендацию. Он писал, что сколько работ было связано с хором капеллы под руководством Кудрявцевой, и сколько чудесных мгновений было в музыке: «Я даже, – говорит, – не знаю, почему я должен писать ей характеристику. Она и без меня уже давно профессор. Единственный её недостаток – что в нашей специальности она женщина. А всё остальное – мы приходим и учимся у неё. Учимся». И Борис Эммануилович Хайкин в этом плане, когда она заканчивала аспирантуру уже после войны, сказал: «Господа, мы должны скорее это закончить, иначе мы все будем сидеть в луже». Потому что столько, сколько знает Елизавета Петровна… А ученики её – это что-то сказочное. Из самых пожилых сейчас, наверное, Александр Сергеевич Дмитриев. Из того же примерно поколения – сейчас не в России, а в Швейцарии – Китаенко Дмитрий Георгиевич. Из дирижёров у нас… ну, бесконечные. У нас даже на кафедре русско-хоровой, у нас на кафедре, её возглавляет Максимов Анатолий, если я правильно сказала. Был Успенский – долгие годы руководителем кафедры. Это тоже её ученик. Масса композиторов. Плешак – композитор. Плешак – композитор. Мынбаев – профессор Московской консерватории. Зива, который тоже профессор – он сейчас в Гнесинке. В Гнесинке. Она… как она говорила: «Ты знаешь, один раз я не пришла…» Один раз! «Один раз я не пришла на урок – даже никто не знал. Я родила в этот день. Я пропустила один урок к Гауку…» Она училась – в это время преподавал Гаук, Александр Васильевич Гаук. А там были все – и Мравинский учился, и Мусин учился у него. И когда сказали: «А почему же Лизы-то нет?» – в этот день она как раз родила. Она родила моего брата. Даже никто не знал! Она родила в этот день. Она пропустила один урок. Она закончила хоровой факультет, дирижёрско-симфонический, она закончила фортепианный факультет. То есть она всё могла. Она помогала всюду: играйте – и тут же дирижируйте. Это было… ну, это было потрясающе. Я помню один случай. Однажды в школе, когда я училась в десятилетке, в первом классе – я учусь в капелле, где мальчишки учатся в хоровом училище, потому что мы жили в капелле. И, естественно, по блату меня там… В первом классе училась. Потом выгнали, конечно, потому что нехорошо было. Нас было всего три девочки: я, Вера Преображенская – дочка Софьи Петровны Преображенской – и ещё была внучка Богданова. А Богданов был руководителем хора мальчишек всех. Это что-то сказочное! Мы все жили в капелле. Все жили. Но не в этом дело. А в школе потом как-то однажды меня вызвали в учительскую – ну, надо было прорабатывать, потому что мы целый день сдавали, как говорится, флюшку делали. Флюшку. Флюорографию. И нам запретили: что это такое – вы прогуляли целый день? Я сказала: «Вы знаете, мой папа не знает, в какой школе я учусь, потому что я не доставляла ему никаких хлопот». А мама… Мама знает, но я даже заикнуться боюсь, заикнуться боюсь, что у меня что-то может быть не совсем так. Что, видите ли, я пропустила школу, потому что была флюшка целый день. Гуляли со всем классом по городу. Вы понимаете, вот это было какое-то особое отношение.