Мама

Конечно, она была всё время и летом со мной всё время. А когда не было спектаклей, она приезжала – это не то, что она уезжала на зиму. Просто когда были сложные репетиции, сложные спектакли, она не приезжала. Как бы ты знаешь, до Переделкино ехать очень близко, машины были, тогда не было такого движения. Москва начиналась на Поклонной горе, я помню. На Поклонной горе было написано «Москва», а до этого ничего не было, кроме полей. Мне вполне хватало и папы, и мамы. Просто я знал, что они люди занятые. Во-вторых, у меня была бабушка, которая меня, в общем-то, и воспитывала, и кормила, и пестовала, и так далее. Но она со мной не играла, то есть она мне книжек не читала – читала мама. А с другой стороны, папа очень внимательно смотрел. Я начал вдруг неожиданно рисовать, как раз где-то перед его смертью. Это его очень заинтересовало, и вообще, любовь к изобразительному искусству. Потому что у отца был небольшой дальтонизм – он путал тёмно-коричневый с тёмно-зелёным. Всего лишь. Тогда были такие чайники зелёные или коричневые, такого цвета. Других не было. Только спросишь: «Это какой цвет?» – скажет: «Коричневый», а он тёмно-зелёный. Ну всё, больше ничего. Единственное, что он не мог – он плохо искал грибы. Остальное всё было нормально. Потому что я читал у одного очень уважаемого господина, что он был дальтоник и переспрашивал о том, какого цвета – это всё, конечно, полная чушь. И такие недостатки передаются по наследству. Мой сын тоже плохо различает.