Узбекистан. За что отец меня обматерил

Я полетел с отцом в Ташкент. Это было первое, что я сделал после того, как решил завоёвывать жизненный опыт, так вот я уже, значит, и в другом месте жил. Значит, тут уже совсем другое дело. Тут я видел его совсем в другом качестве. Здесь тон задавал он. Там он подчинялся общему тону, оставаясь самим собой. Но тем не менее, он, как бы сказать, адаптировался к ситуации. А здесь ситуацию заказывал он, по сути дела. И здесь было много интересных деталей. Одна из них совершенно смешная, я сейчас про неё и расскажу. Здесь я первый и единственный раз в жизни услышал, как он ругается матом. Значит, когда мы ездили по колхозам, смотрели, как там строится голодная степь, осваивается голодная степь, обычно с нами ездил кто-нибудь из секретарей райкома. Значит, если мы приезжали с секретарём райкома, то стол, за который нас сажали, вёл секретарь райкома, а мне доставался в собеседники председатель колхоза. А если секретаря райкома с нами не было, то стол возглавлял председатель колхоза, а мне доставался кто-то из бригадиров. И я, естественно, с ними выпивал, а что я ещё должен был с ними делать? Поскольку к тому времени у меня была тренировка экспедиционная и якутская, то я, в общем, как говорится, держал удар хорошо, но тем не менее. В один прекрасный день мы приехали, у нас заранее пришла машина, и мы поехали. Поехали, в очередной раз там накрыли этот дастархан. Дастархан – это цветастая скатерть, на которой выставляется всё, что есть в местном сельпо понемножку. Значит, конфеты, печенье, сахар разных цветов. Засахаренные фрукты в большом количестве. И, естественно, фрукты, которые здешние, тоже то, что остаётся. Значит, ставятся пыльные бутылки шампанского. Никто этого шампанского не пьёт. Да, и орехи, орехи, орехи, орехи, в большом количестве орехи. Вот грызут так по орешку, да. Потом это всё убирается, и приносят первое что-то. Первое – это обычно лагман или шурпа. А первым делом привозят показать барана. Значит, поначалу думаешь, что это показ успехов сельского хозяйства. Потом понимаешь, что это показывают барана, которого сейчас будут резать. Пока, значит, первые вот 40 минут там идут, за это время разделывают барана и начинают варить шурпу или лагман. Дальше идёт самса, дальше идёт ещё что-нибудь, дальше идёт шашлык и, наконец, плов. Вот к тому времени убирают эту всю пыльную шушеру, ставят нормальную водку или коньяк, или водку и коньяк, и идёт нормальная выпивка. Смотрю я за столом – напротив меня сидит человек со знакомым лицом. Где-то я… Я говорю: «Слушайте, а где я вас видел?». Он пожимает плечами. Ну, в общем, говорит: «Ну, вы же не против? Мы сейчас…». Мы с ним врезаем разок, врезаем второй. После третьего выясняется, что это наш шофёр, что на этот раз нам прислали машину с новым шофёром. Я его действительно видел, пока ехали, но я не мог вспомнить откуда, я не мог это ассоциировать. Ну, а он слабохарактерный человек, да ещё вот начальник предлагает выпить. Папаше-то ехать обратно, а ехать нам километров 120. Каэм делает длинную паузу, потом говорит: «Ну ладно». Фокус заключается в том, что, конечно, можно отказаться, можно его выкинуть и всё, но это конец его карьеры. Его выгонят совсем. И отец не хочет на это идти. Всё правильно. Тем более что я виноват, а не он. Короче говоря, мы садимся в машину, отец садится с ним рядом и ему говорит: «40 – и не больше. Я тебя держу. Поехали». Отец сидит с ним рядом и руководит движением, а мы едем. От напряжения и отчаяния он быстро трезвеет и, в общем, довозит нас вполне благополучно. Но папаша за это время наливается, что называется, яростью. Когда мы входим в гостиницу, закрывается дверь – и тут папа открывает рот и наконец объясняет мне, откуда я взялся и что он делал с моей мамой, и как он это… Короче говоря, я говорю: «Батя, ну я же не знал, что это наш шофёр. Ну, я ж, ну, я думал просто это…». Причём он кричит: «Ты не меня подвёл, нет, но ты спаиваешь бригадиров, ты спаиваешь раисов, ты спаиваешь их! Я же с ними потом разговаривать не могу!» Ну, короче говоря, я получил по полной программе. А главное, я наконец услышал, что у меня папа умеет ругаться матом. Это настолько сильно на меня подействовало, что я на долгое время перестал ругаться совсем, потому что я понял, что матом мы ругаемся только от отчаяния, от бессилия и от невозможности иначе как-то выйти из положения. Ну, вот такая вот история с отцовскими поездками.