ЭВМ и обработка экспериментальных данных

Вот эта задача, которую мы чувствовали, что она важна не только технически и с точки зрения получения новых знаний, но она важна и политически. Поэтому осознавая, что мы находимся на каком-то очень важном этапе познания структуры материи и что это знание структуры материи влияют на технику, вот это нас заставляло активно работать. Со мной работало несколько коллег, наверное, наша группа была, состояла из там 5, 7, 8 близких таких людей, с которыми я сотрудничал активно, и все они были мне близки по духу, я их хорошо понимал, они меня хорошо понимали, и мы понимали, что наша задача очень важна, мы её должны во что бы то ни стало решить. Я пришёл значит сюда ещё студентом физического факультета и стал постепенно вникать в то, что делается. И вот наконец, в 1958-ом году я стал штатным сотрудником, и мы готовились к этой задаче - исследование структуры протона и законов ядерных сил. В то время нужно было получить данные о столкновении протона с протоном, как я вам сказал, но после того, как они получены и эти параметры записаны на магнитную ленту, её надо обрабатывать. В то время были сначала у нас иностранные машины, но потом появились советские машины, в частности вот вычислительная машина М-20. Это была вычислительная техника, которая занимала вот примерно такую же комнату, ламповая электроника. То есть лампа, даже сейчас, наверное, мало кто представляет, что такое усилитель, например на лампе, на триоде электронном, но это вот такая колба, в которой электроны движутся по определенным правилам электростатики и электромагнетизма. И таким образом, имея тысячи таких ламп, можно было делать вычисления. То есть вы задаете на перфокартах, значит, как мы общались с компьютером: карта, вот размером с ладонь, бумажная, на ней пробиваются отверстие в определённых позициях, это кодирует цифры и алфавит. Всё это читает машина, у неё появляется эта информация и дальше программа должна вычислить, что поставлено, какая задача решается. Ну, например, мы получили угловое распределение в рассеянии протонов, а хотим узнать, какой потенциал, какие ядерные силы или какие-то другие силы привели именно к такому угловому распределению вторичных протонов. Для этого нужно было теоретическую модель заложить в машину и получать ответы, различные ответы в зависимости от исходных параметров и предположений модели. И вот вся эта задача сводилась к тому, что нужно было составить программу, пробить её на перфокарту загрузить машину и потом смотреть, какие данные выдаёт машина. И я, один из первых людей в институте оказался в такой группе, которая работала на этой машине, нам давали время там 5-10 минут, потом мы успевали решить какую-то часть своей задачи, потом получали следующие партии такого времени. То есть это была такая напряженная ответственная работа. И нужно было не делать ошибки, ошибки легко было сделать, потому что вот эти данные, которые мы в голове имели их и представляли, что же нам, что мы задаём и что мы хотим получить. Но мы должны были это изложить на языке цифр. И нельзя было ошибаться в этих цифрах, но ошибки появлялись, и поэтому надо было эту ошибку быстро найти после того, как машина говорила, что я не могу решить вашу задачу, или я её решила, но получился абсурдный ответ. Вот. Вот сейчас мы общаемся с машиной почти на естественном языке. Мы просто пробиваем, вводим в компьютер программу, конечно, на специальном языке, но это язык слов и цифр. Вот. В то время этого ещё не было, были только цифры, надо было эти цифры заложить, избежать ошибок и получить ответ. Вот я этим начал заниматься, освоил эту технику программирования на языке, как говорили ассемблер, таком примитивном, первичном языке программирования для машины М-20. И в этом смысле я стал востребованным человеком. То есть, коллеги ждали, когда я выйду из машинного зала и принесу им очередной результат. То есть, я стал таким востребованном человеком, который непосредственно выдавал данные. С Блохинцевым были более тесные связи. Мы как раз в это время в Серпухове получали первые наши результаты. И он интересовался, и приглашал меня к себе в кабинет и давал ценные советы. Но говорил, что вот вы не увлекайтесь просто цифрами, вы должны понять ещё и вторую сторону знаний. Наши знания это, с одной стороны, имеют прикладное значение: мы строим атомные электростанции, а Блохинцев был директором первой атомной электростанции. Но, чтобы успешно решать эти задачи чисто технически, нужно ещё и иметь душу, потому что у нас есть душа, вторая наша ипостась. Почему мы смотрим на звёзды и хотим узнать, что там такое на звёздах, хотя это абсолютно бесполезно, но вот почему-то это важно. И вы должны это понимать, поэтому, когда вы мне рассказываете про ваши результаты, я ещё хочу понять ваш душевный настрой, вы как к этому относитесь, вы настроены продолжать это более углублённо или послезавтра вам это покажется ненужным. Дальше, значит после того, как мы получили данные о структуре протона, мы продолжали эту деятельность. Техника ускорителей развивалась. В 1967-ом близ Серпухова заработал следующий ускоритель на энергию 70 ГэВ синхрофазотрон — это ускоритель, который давал протоны с энергией 10 миллиардов электронвольт. Близ Серпухова появилась машина, которая давала (тоже самая большая в мире), которая давала энергию 70 миллиардов электронвольт. Это к чему приводило? Приводило к тому, что разрешающая способность нашей техники увеличивалась: если размер протона 10 -13 сантиметра и мы на синхрофазотроне могли проникнуть в его структуру на расстояние одной десятой его размера, то серпуховский ускоритель позволил нам проникнуть в структуру соответственно, примерно в 10 раз точнее. И поэтому мы подали предложение повторить наши исследования, усовершенствовав соответственно технику, на машине близ Серпухова – это Протвино — вот, ускорительные энергии 70 ГэВ. И мы создали установку, которая соответствовала требованиям нового ускорителя, перевезли её туда и в 1958-ом году уже начали получать данные на новой машине в Серпухове.