Театр юношеского творчества. Мой педагог Матвей Григорьевич Дубровин

Но как случилось, что я шёл-шёл 12-летним мальчиком и вдруг споткнулся о что-то, а это оказалось золотым слитком – это случайность. Мой одноклассник потащил меня во Дворец пионеров. Это было довольно далеко – 20 минут на автобусе ехать, на автобусе-экспрессе из Невского района на Невский проспект. Но я решил его поддержать, мы поехали. И всё началось только с трёх букв: ТЮТ – Театр юношеского творчества в Ленинградском Дворце пионеров тогда имени Жданова. Там обитали уже многочисленные жители этого «острова спасения», как я его впоследствии назвал, ТЮТа. Там были дети, там были очень молодые педагоги. И был один человек, который всё это придумал, но всё это потом уже я узнавал, потому что первое время это было неважно. Важно было только одно: к нему все относились почтительно, подчёркнуто почтительно, расступались, когда он шёл. А он был совершенно крохотного роста – наверно, в 12 лет я был такого же роста, как он тогда. Матвей Григорьевич Дубровин. Матвею Григорьевичу сейчас было бы 113 лет всего. Он очень рано ушёл – в 74-м году. Ему было всего 63 года. Но нам он казался каким-то таким вневременным, вневозрастным божеством, потому что действительно он источал какое-то тепло, доброту и в то же самое время заставлял себя уважать только потому, что он внимательно смотрел своими глазами. Он мог взять, если ему надо было что-то внушить кому-то из ребят, за руку в свои ладошки и, глядя в глаза, сказать несколько слов. И, как ни странно, это хотелось исполнить. Наверно, уже позже я стал анализировать – а что же такое ТЮТ не по внешним впечатлениям детским, а что он по конструкции. По конструкции это было совершенно уникальное создание. Но надо сказать, что Матвей Григорьевич Дубровин к такой конструкции шёл достаточно долго и подробно. Сначала это была учёба в Ленинграде, потом это была непростая служба в Красной армии, включая даже в 41-м году Невский пятачок, где офицер Дубровин, совсем тогда ещё молодой 30-летний, получил очень жёсткую контузию и после излечения в госпитале был эвакуирован далеко-далеко на юго-восток, в Среднюю Азию. Комиссованный из армии, он должен был начать чем-то ещё заниматься. И он стал заниматься театром как режиссёр. Но, наверное, всё время он придумывал какие-то конструкции нового совершенно театра, именно детского. Поэтому, вернувшись в Ленинград сразу после войны, он стал создавать – а в то время это было очень модным явлением: все хотели заниматься в театре, все хотели театра – театров народных, маленьких, детских было великое множество. С одной стороны. С другой стороны – всё это было часто однодневками такими. И только у Дубровина появились такие устойчивые студии. Их было одно время до четырёх даже. Но именно из Дома учителя – Юсуповский дворец на Мойке, там был Дом учителя, и там была тоже своя театральная студия – вырос прежде всего оттуда новый театр, который открылся в 1956 году во Дворце пионеров: ТЮТ – Театр юношеского творчества. И вот с 1956 года до нынешнего дня этот театр живёт, этот театр пропускает через себя сотни и сотни ежегодно ребятишек. И театр живёт по тем законам и в той конструкции, которую придумал Матвей Григорьевич Дубровин. А конструкция очень простая: если обычный театр, профессиональный, взрослый, строится по принципу вертикали – то есть сверху руководство, режиссура, труппа, актёры, они же, так, ну, вроде бы необязательные цеха: гримёры, бутафоры, монтировщики, пожарные – и так до бесконечности. Ведь театр – достаточно хорошо населённый дом, там много и профессий, и всего. То Матвей Григорьевич решил построить театр по-другому для того, чтобы, во-первых, избавиться от опасности детской актёрской звёздности. Если вдруг кому-то везёт, он начинает играть главные роли, у него быстро может закружиться голова, и он просто-напросто будет страдать от этого. А он придумал театр-круг, где в иной плоскости строятся все взаимоотношения. Сегодня я играю главную роль в спектакле на сцене, и меня все любят как актёра, а завтра я выхожу как монтировщик или как осветитель, или как гримёр, или как бутафор, потому что в цехах ТЮТа работают те же люди, которые готовятся выйти на сцену. То есть такая взаимозаменяемость. Я знаю, что в некоторых очень маленьких театрах европейских, там, где нет такой большой опеки и такой поддержки от государства, такая форма существует. Но я не знаю ни одной длинной истории такого театра. А ТЮТ – вот представьте себе только – с 1956 года и до сих пор. А в будущем году, таким образом, будет уже 70 лет ТЮТу. Этот театр живёт. Эта конструкция – придумка Матвея Григорьевича Дубровина. Он не только умел сконструировать и управлять текущими днями и годами жизни театра, но и сумел воспитать вокруг себя людей, которые, отравившись, по-хорошему, этим делом, оставались рядом в ТЮТе или не в стороне, но исповедуя то же самое – надолго. Ещё в ТЮТе каким-то образом рождалось ощущение коллективного – не просто пионерская дружина, пионерский отряд с барабанным боем куда-то идёт, нет. Какая-то атмосфера взаимного уважения, интереса к проблемам друг друга, ощущение какой-то такой сопричастности с великим делом. Сегодня, общаясь со своими ТЮТовцами – многим далеко за 70, и живут они в разных местах нашей страны, нашей планеты, и занимаются совершенно разными делами, далеко не каждый пошёл в актёры или в режиссёры, хотя кое-кто пошёл и состоялся, – говорят: все при слове «ТЮТ» начинают, правда, улыбаться, потому что это есть что-то… какая-то такая добрая, сердечная закладка. И отношение к удовольствию – как всё-таки сначала к большому обязательному труду. Даже придуманные Дубровиным летние лагеря, ну, какой-то аналог пионерлагеря, – они никогда не были просто лагерем с барабаном. Это был лагерь с подъёмом флага – да, флага ТЮТа, особенного – но это были трудовые лагеря. Я два раза… три раза… три раза бывал в таких ТЮТовских лагерях. Мы работали, как, в общем-то, наверное, и стоит детям в определённом возрасте – работали, помогая в сельхозработах тому или иному колхозу, совхозу, который нас привечал, давая нам кров, помогая нас накормить. А мы за это пололи, ездили на лошадях, возили молоко, ещё что-то. То есть всё это, мне кажется, очень и очень полезная штука, потому что я никогда не могу себе с детства позволить небрежно отнестись к гардеробщице, уборщице, водителю, даже личному. Почему? Потому что это очень уважаемые люди. Да, мне закладывал это и мой отец, но в ТЮТе дубровинская закладка – она тоже очень билась с этим, она коррелировалась с этим, и она осталась на всю жизнь. Надо уважать тех людей, которые тратят часть своей жизни, значительную часть своей жизни, для того чтобы тебе было лучше и легче работать. Надо очень уважать их, относиться, как Пушкин относился к своей нянюшке Арине Родионовне. А то мы все знаем, что Пушкин любил Арину Родионовну, но сами почему-то не хотим любить. Наверное, потому что мы не гениальны, как Александр Сергеевич Пушкин.