Последние дни Василия Соловьёва-Седого. Память о дедушке и его песнях

Ну, последние дни, конечно, были… Надо сказать, что меня в это время не было, потому что я уехал в Москву тоже учиться, и последние два года, в общем, я приезжал только на каникулы. Поэтому, конечно… ну, болезнь была очень тяжёлая, и как-то было очень несправедливо, потому что, если б не этот рак, дед бы жил бы – у него была очень хорошая наследственность. Его деду было за сто лет, когда он умер. Папа, правда… Ну, папа тоже бы жил долго, но его вывезли из блокадного Ленинграда, он от истощения умер, и уже не успели его спасти. То есть, была очень как бы крепкая наследственность. Ну, вот так случилось. Ну, вот этот вот медленный уход – это всегда очень тяжело, очень болезненно. И вот как бы я не то, что стараюсь там что-то, что-то там продолжать, но тем не менее, вот пытаюсь как-то вот тоже… Ну, во-первых, не забывать все эти… не забывать песни, как-то стараться их хоть немножко популяризировать, хотя сейчас это крайне трудно. Ну, вот у нас существует такой тройственный союз удивительный – три внука. Это, значит, внучка Алексея Фатьянова Аня, внук Бориса Андреича Мокроусова Максим, и вот мы втроём нашли друг друга. И вот мы делаем такие вот вечера. И это очень важно, потому что как бы Фатьянов – он был и главным для деда, и главным для Мокроусова, все лучшие песни были… Поэтому дед даже иногда ревновал, когда Фатьянов уходил на сторону. Вот. И вот мы пытаемся, значит, какие-то вечера организовывать. А памятник… Ну, это в основном бабушка, конечно, занималась, и она вела все переговоры с Аникушиным. И, в общем, с моей точки зрения, это не очень удачный памятник. То есть, идея была неплохая, потому что там вот такой камень, значит, сделано лицо и, как он предполагал, Михаил Константинович, что это такая плащ-палатка там лежит. В общем, что-то не очень получилось, потому что не очень понятно, что это. Но, тем не менее – памятник.