Туберкулёз. Борьба продолжается

Всё равно ищем все возможности. Конечно, здесь большая роль сейчас принадлежит нашим микробиологам – чем точнее они нам дают результат, к каким препаратам устойчива палочка, тем чётче мы назначаем лечение теми препаратами, к которым она чувствительна, и получаем эффект. Вот. Ну вот, понимаете, это искусство, как ни крути – это искусство. А борьба с туберкулёзом, я думаю, будет длительной. Я могу по себе сказать: когда я через четыре года после окончания института и работы на педиатрическом участке пришла сюда… У меня мама врач была, кардиолог. Она мне говорит: «Ты идёшь работать в умирающую специальность. Ну, у нас нет тут туберкулёза». Это были 80-е годы – уже очень благополучные. Я же говорила: заболеваемость резко снизилась после введения всех этих методов. И не только – тогда же была введена вакцинация, туберкулинодиагностика, флюорография, открылось огромное количество санаторных школ, детских садов, санаториев. Родители тогда, в отличие от сегодняшнего времени, не отказывались от профилактических мероприятий, от помещения детей в санаторные условия. Они понимали, что если ребёнок останется дома, то шанс заболеть очень высокий. Поэтому заболеваемость со 150 до 10 – можно себе представить, как резко она упала за 20 лет. Ну, а сейчас у нас родители уже другие. И вот мне мама тогда сказала: «Ты идёшь в умирающую профессию». Ну, а я в начале уже сказала, что в этой умирающей профессии работаю 45 лет. Я думаю, что и тем, кто сейчас пришёл в нашу профессию, достаточно будет времени работать. Потом, как я уже тоже говорила, мы работаем на стыке – пульмонология, сейчас вот новая проблема – микобактериоз, которым тоже занимаются фтизиатры. Поэтому вряд ли эта профессия умрёт. Борьба с туберкулёзом идёт такими волнами. Я думаю, что пока не будет создано каких-то оптимальных условий для того, чтобы этого не было, – пока мир лихорадит, пока есть экономические проблемы, политические проблемы, с которыми туберкулёз связан очень тесно, – это будет продолжаться в той или иной мере. Единственное, в чём мы сейчас, конечно, выигрываем – у нас есть выбор препаратов, у нас есть возможность рано диагностировать туберкулёз. Дабы нам только помогали люди – не бегали от этих плановых обследований, а обследовались. Это не больно, но зато даёт возможность жить дальше спокойно, или вовремя вылечить туберкулёз без больших последствий, или вовсе его предупредить. Поэтому вот это – главное. Сейчас вот эта санитарно-просветительная работа с людьми тоже выходит на первый план. У нас очень много самонадеянных людей появилось, и тут даже нельзя говорить об уровне образования. У нас есть «горе от ума» – тот, кто хорошо владеет компьютером, что-то набирает и считает, что если он там прочитал, то это истина. Но в таких случаях я говорю: «Вы посмотрите, кто внизу подпись свою поставил. Скорее всего, это не фтизиатр, потому что фтизиатр так вот благостно, как вы рассуждаете, что это не может быть туберкулёз или что не обязательно делать ту же пробу Манту, или что можно отказаться от вакцинации, – не скажет. Это плохо». Ну и про вакцинацию я вам уже говорила – как плохо, если заболеваемость была высочайшая, и туберкулёзного менингита было четыре тысячи случаев, а потом стало в Советском Союзе около двухсот. Это же само за себя говорит. Эти цифры не рисованные – они истинные. Истинные хотя бы потому, что в конце 80-х годов, до начала 90-х, это была самая благополучная ситуация в Советском Союзе по туберкулёзу. Почему я это уверенно говорю? Потому что, когда я пришла сюда работать, в детском отделении у нас лежали дети из так называемых групп риска – из контактов, с изменившейся туберкулиновой чувствительностью, где мы оценивали, что это: предболезнь, болезнь, как тут поступить. Если попадался случай активного туберкулёза – мы все бежали смотреть. У нас не было тяжёлых форм туберкулёза у детей. Да и у подростков таких тяжёлых форм туберкулёза, какие мы видим сейчас, мы тоже никогда не видели в то время. Вот это стыковалось с теми цифрами, которые нам предлагали, и с реальностью, которую мы имели. Ведь тогда был Советский Союз, к нам поступали дети из разных республик, и это достаточно убедительные данные. Сейчас у нас такой тяжёлый контингент, которого я в те времена не видела. Мы ежегодно оперируем порядка 35 детей по поводу туберкулёза, и хирургическая активность составляет порядка 30%. А в Советском Союзе это было 8%. Тоже можно себе представить. И если раньше мы оперировали в основном старших детей, то сейчас у нас и деток маленьких достаточно. Наши хирурги говорят: «Вашего пациента и в кровати не найдёшь – такой маленький». Ну, это вот опять-таки заставляет смотреть вперёд – пока я бы не сказала с большим оптимизмом. Да, мы делаем всё, что можно, но врачи одни не решат эту проблему. Это проблема государственная, это проблема каждого человека. Надо доверять врачам, а не отмахиваться от того, что они говорят. У нас сейчас, к сожалению, направленность такая: «Мы лучше вас знаем». Ну, это приводит иногда к трагедиям, поэтому лучше пусть этого не будет, а мы будем бороться. Вот когда всё это вместе суммируешь, понимаешь, что нельзя жить сегодняшним днём. Нужно обязательно смотреть в прошлое. Прошлое – оно не ушедшее, оно как раз даёт очень много. Вот когда вчитаешься – даёт очень много мыслей, которые на новом витке истории позволяют нам делать сейчас то, что мы делаем во благо наших детей. Дети туберкулёзом болеть не должны. Как-то несколько лет назад я тоже где-то участвовала в беседе, и потом это вышло под заголовком. Мне очень понравилось: «Туберкулёз не исчез, он ищет новые жертвы, но пусть этими жертвами никогда не будут дети».