Туберкулёз в России сегодня

Вот вы знаете, у меня лично большие сомнения, что можно остановить. Во-первых, туберкулёз – самое древнее заболевание. Попытки остановить его уже много раз предпринимались. Но это не просто инфекционное заболевание – это социально значимое заболевание, и это тоже вносит определённый момент в проблему «стоп туберкулёз». Вот давайте вспомним 90-е годы. 90-е годы – экономический кризис, безработица, много появилось социально проблемных семей. Туберкулёз сразу же пошёл вверх – это первый момент. То есть вот эти вот все сложные ситуации. Сейчас тоже сложная ситуация. Мы говорим о том, что заболеваемость туберкулёзом у нас снижается, снизилась, но я как педиатр немного поставила бы это под сомнение хотя бы потому, что дети болеют очень тяжело. А где заражаются дети? Дети заражаются в семье – от взрослых. Значит, я как педиатр делаю вывод, что не все взрослые выявляются рано. То есть они успевают заразить детей – это один момент. Во-вторых, сейчас нет таких жёстких мер, которые были раньше, когда больной туберкулёзом, особенно бактерионоситель взрослый, лечился в стационаре до тех пор, пока он не перестанет быть бактерионосителем. Сейчас у нас порядок другой: если человек не хочет госпитализироваться, он может этого не делать – и неважно, есть ли в семье дети. Если родители отказываются от изоляции их в тот же санаторий – то же самое может быть. Сейчас у нас, сколько это прошло, два года после COVID, когда сложилась тоже очень интересная ситуация: люди дома были, выходить не разрешали, детки тоже дома, больные – тоже дома. Вот. Может быть, я могу это связать с тем, что сейчас тяжёлый туберкулёз обусловлен ещё и тем, что не все больные туберкулёзом взрослые наблюдались. Естественно, дети не все были изолированы – это тоже один момент. Сейчас у нас очень трудная ситуация – это военная операция. Это тоже очень сложный момент. Посмотрите, какая огромная миграция из зон военных, из новых территорий – особенно в первые месяцы начала, когда, естественно, все, кого оттуда вывозили, не были обследованы, в том числе и на туберкулёз. А живя там с 2014 года в подвалах… Вспомним Короленко – «Дети подземелья». Мероприятия профилактические не проводились – это естественно. В военных условиях и при такой жизни это невозможно. Ни вакцинации, ни туберкулинодиагностика в том объёме, в котором положено, не проводились. И мы вправе вот сейчас ожидать, опять-таки, увеличения заболеваемости, потому что туберкулёз очень интересно устроен – он во времени растяжим, так скажем. Это не значит, что вы сегодня проконтактировали с больным туберкулёзом, а через три дня, как при вирусной инфекции, у вас появится насморк, кашель, все признаки вирусной инфекции. Нет. Он может проявить себя через год, через два и через три – в зависимости от ситуации, в которую попал человек. Вот мы сейчас больше всего боимся за деток, которые тогда были детьми, а сейчас становятся подростками. Перестройка – гормональная, стрессовая ситуация, которую они пережили, переезд… Проживают они скученно, сейчас много ещё… Не всем же сразу дадут какое-то индивидуальное жильё. Даже эти временные условия, в которых они проживают, – трудно, трудно. Это не потому, что мы не хотим, – трудно обеспечить вот эту изоляцию, обследования, так, чтобы кто-то из больных не прошёл мимо врачей. Это возможно. Поэтому это тоже напряжённые ситуации. И вот когда эти ситуации периодически возникают… вернёмся к вопросу: ожидать, что мы победим туберкулёз, – сложно. И ещё один момент. Палочка – вот она, наверное, как никакой другой микроб, – очень сложно устроена. Она привыкает к тем формам борьбы с ней, которые мы, вроде бы, разрабатываем. Вот лекарства появились – она адаптировалась к ним. Мы сейчас говорим о том, что есть микобактерии туберкулёза, устойчивые иногда к препаратам старым, а уже сейчас – и к новым. Вот даже дети поступают… Я же говорю: дети заражаются от взрослых. Иногда сидим и выбираем – не можем даже комбинацию составить, потому что практически к шести–семи противотуберкулёзным препаратам возникает устойчивость. А разработка препарата – это очень длинный процесс, очень длинный. Если вот мы получили новый препарат – следующий, может быть, будет через 5–7–10 лет, такой, который позволит нам перевернуть всё снова и как-то воздействовать более активно на микобактерии туберкулёза.