Режиссёрская позиция Николая Акимова

Вы знаете, Николай Павлович, собственно, написал две книги – «О театре» и «Не только о театре». Так вот, в «Не только о театре» это так афористично, это так умно. Ведь вот как он определял, например, что такое юмор? «Юмор, – писал Акимов, – это первый признак человечности. Ни один общепринятый крупный негодяй не обладал чувством юмора. Но, если у вас нет чувства юмора, это не значит, что вы негодяй. Вы ещё должны это доказать». Вот так парадоксально, замечательно. Ему очень доставалось от власти. Почему? Потому что комедия, вообще, не в части у властей предержащих. Он говорил с горечью: «Комедия никому не нужна, кроме зрителя». И, действительно, зритель благодарно всегда шёл в этот театр. Это любимый театр ленинградцев на протяжении 95 лет. Но, впрочем, тут надо сделать оговорку, потому что театру – 95. Но Акимов возглавил театр в 1935-м. Театр буквально погибал в том плане, что никто сюда не ходил. Его вызвали в Комитет по делам искусств Ленинградский и сказали: «Вы знаете, у нас есть театр, который мы хотим закрыть. Не хотели бы вы попробовать что-нибудь с ним сделать?» Акимов сказал: «И я согласился». Дело в том, что до этого он поставил в театре Вахтангова «Гамлета» и поставил его необычно. Потому что Гамлета играл тучный, немолодой человек – артист Горюнов. Это произвело такой некий шок в слоях, так сказать, элитных, близких к театру. Ну, Акимов всё это делал с замечательным расчётом. Он понимал, что спектакль могут воспринять по-разному, и, может быть, в большинстве негативно, но слух о том, что есть некий смелый человек, который свершил такую постановку, естественно, в театральных и околотеатральных кругах прочно имел место. И поэтому он сказал: «Почему бы мне, когда мне предложили, так сказать, возглавить этот театр, почему бы мне не продолжить режиссёрскую деятельность?» И вот так смело, бесстрашно он вступил на эту тропу. Вообще, там много чего можно рассказать. Например, в 1941 году, в декабре, он делает всё так, что вывозит весь театр, абсолютно весь, в эвакуацию в Сталинабад, где три года театр работает, где театр собирает деньги и покупает танк для армии. Ну, правда, смешной момент, что, значит, в этот момент стоял там вопрос об увольнении одного человека, и он сказал: «Вы обязательно полетите с нами, но там я вас выгоню». Это очень смешно. Так что, в принципе, я говорю, что вот то, как он любил юмор, как он сам шутил, – это было поразительно. Может быть, он не был, так сказать, однозначным в своём отношении, скажем, к системе Станиславского. Он говорил: «Ну, что это такое? Вы понимаете, обязательно артист должен только... Да, наверное, надо познакомиться, надо знать систему, но у каждого какой-то свой ключ, свой путь в искусстве. Это же не какой-то устав караульной и строевой службы. Это, в конце концов, так сказать, мнение, взгляд, позиция очень талантливого человека. Я уважаю его». Никогда не забуду, когда Таганка в первый раз приехала на гастроли в Ленинград, и мы все были потрясены, посетив спектакль «10 дней, которые потрясли мир». Красноармейцы, которые стояли у входа, накалывали билеты, мы были просто поражены, насколько это всё интересно и странно. Приходим к нему, рассказываем: «Николай Павлович...» Он говорит: «Ну, что же, молодые люди, должен вас огорчить. По моему мнению, это разграбление могилы Мейерхольда с дешёвой распродажей его личных вещей, наверху лежащих». Мне это так запомнилось, эта убийственная формулировка, которую он дал. Ну, наверное, он имел на неё право, он знал искусство 20-х – 30-х годов и знал Мейерхольда. Может быть, не лично, об этом я вряд ли знаю, но это мне просто неизвестно.