Вера Васильевна Горностаева: не только музыка, но и слово

Она была, конечно, человеком слова. Кроме музыки, это была не менее важная ветка в её индивидуальности – и в том, как она воспринимала мир через литературу, через слово, через стихи, и в том, как она выражалась, потому что она владела речью просто изумительно. Она погрузилась в чтение в возрасте каких-то 12 лет или 13, когда была в эвакуации в Пензе со школой из ЦМШ, где она училась. И бабушка моя тоже с ней поехала. Она, кстати, это неоднократно рассказывала в своей книге – о том, как попала в библиотеку местную и обнаружила там книги, в которых она утонула. Она начала читать, перестала ходить в школу тихонечко – она просто уходила утром в школу и шла туда, и целый день там читала. И продолжалось это какое-то довольно длительное время, пока, значит, наконец педагоги не сообщили, сказали: «Елена Львовна, а что с Верочкой? Почему она не ходит в школу?» Верочка, оказывается, грешила чтением запойным. Ну, там был конфликт, но это, конечно, сыграло очень большую роль. Она обнаружила для себя этот колоссальный мир, и она в него просто ворвалась – и совершенно это её преобразило, то есть она нашла то, что ей было нужно. Она была, конечно, очень читающим человеком, она знала необыкновенное количество стихов наизусть, она к каждому случаю могла их цитировать. И, конечно, она воспринимала то, что возникало в то время, пока она жила, с интересом. Потом, знаете, когда она стала делать передачи на телевидении – а это случилось, наверное, где-то в конце 60-х годов – это пока ещё был чёрно-белый телевизор, я помню. Она не была энциклопедически образованным человеком, но когда она стала составлять какие-то темы и исследовать биографии – скажем, о музыке кого-то, – она стала погружаться в этот культурный слой, в котором жил герой её рассказа. И она стала очень много читать, это я помню, наблюдала – интересоваться тем, что творилось в литературе, интересоваться больше и живописью, и каким-то контекстом. Она углублялась в то, что касалось темы. Потом у неё, скажем, были передачи про Шумана, про Шопена, и она прочёсывала всю информацию вокруг. Естественно, она её и так знала – более-менее в общих чертах, – но она стала в это погружаться. И вот это было тоже очень важным – какие-то факты из их биографий, какие-то их встречи, то, что сопутствовало их жизни и творчеству, – оно очень обогащало её видение того, о чём она рассказывала. Она не была сильно научным человеком, таким бумажным. Всё, что она писала, – это были эссе, какие-то статьи, наполненные жизнью, огнём, но не научными исследованиями. Я бы сказала так. Это ей было скорее чуждо.