Моя сильная мама Вера Горностаева и её семья

Мама – известный, конечно, персонаж в музыкальной культуре. Меня спрашивали о том, какое она имела значение в моей жизни. Ну, основное, я могу сказать: мама – это главный человек в моей жизни и по силе своей личности, и по многообразию. Конечно, у неё была мощнейшая энергетика, что всегда определяет уровень силы. Как я недавно слушала лекции Аверинцева, он рассказывал о нашем философе Лосеве, и там замечательно он говорит: «Можно говорить о нём разное, но это был человек силы. Когда он появлялся – всё было обращено к нему». У мамы тоже было свойство какой-то силы и очень мощной энергетики, воли, ярчайшего воображения. Её излучение, конечно, очень притягивало много людей – и в отрицательном смысле, как это всегда бывает, и врагов, и друзей. Но, в общем, поклонение ей было, и ученики её очень любили. Она, конечно, очень много оставила, написала прекрасно. Она делала замечательные телепередачи, у неё были конференции. У неё дар рассказчика был просто необыкновенный – когда мысль лилась по выстроенному руслу, она владела речью изумительно. Это тоже один из её даров – помимо музыкального, то есть многообразие. Из какого бэкграунда она? Её мама была первым музыкантом в семье. Она приехала в 16 лет из Тифлиса, она была тифлисской армянкой, и поступила в консерваторию – с неё, собственно, всё и началось. Она застала несколько лет Шаляпина, Рахманинова – вот это всё, вся эта невероятная атмосфера 16–17–18-х годов в Москве. Она была из богатой армянской семьи, купцы там были. У меня есть уже старые фотографии – седьмого колена, каких-то обширных семей, со слугами, с родственниками многочисленными. А Василий Васильевич Горностаев, мой дед, мамин отец, от которого она наследовала эту фамилию, он был из семьи потомственных священников. Его отец, уже родной, был акцизным чиновником. Они были из Рязанской области, дедушка родился в Касимове, и я там бывала, даже в архиве нашла в краевом музее записи о том, как Василий Горностаев поступил в первый класс детской гимназии в Касимове – это были такие трепетные для меня записи. Его дед был священником – даже тоже есть у меня его фотография. И они там дальше, из поколения в поколение, вся Рязанская губерния была в этих Горностаевых, ну, то есть много их было, священников этой фамилии. Ну, конечно, дедушка мой, уже когда ему было 17 лет – он ровесник прошлого века – уже свихнулся на революции, приехал в Москву, тут на конях разъезжал, профсоюзами, как биржа труда… В общем, он ушёл уже в другую область. И так особенно, по-моему, библиотека у них была такая – типа Маркса, Энгельса и Ленина – вот в семье. То есть он, хотя в детстве тоже играл на скрипке, на рояле, у него было настоящее такое воспитание, благородное. Эти годы революции, это всё безумие, оно, конечно, вскружило ум, и какие-то были новые идеи, новые веяния – всё пошло. И он встретился с бабушкой, с моей – они жили в одном доме. Но он был невероятно музыкальным человеком, то есть это всё не случайно – в маме как-то всё это сошлось. И дедушка, я помню, он под конец жизни был почти слепой, и он садился за рояль, подбирал по чёрным клавишам – ему было удобнее, потому что наощупь они различимы больше – и он играл по слуху. Ну, то есть был человек такой, в общем-то, всё-таки русской культуры. Но у меня такого не было. На самом деле, хотя и споры с мамой, безусловно, конечно, были, и мне же нужно было самоутверждаться. Но, в принципе, я понимала, что мама – фантастический человек, и я просто не хотела подчиняться в чём-то. А то, что я её боготворила – это однозначно. И вообще у нас на протяжении всей жизни был какой-то очень глубокий резонанс. Может быть, даже под конец это влияние стало в какой-то момент равнозначным, а в какой-то момент я уже на неё стала влиять, потому что то, что приходит новое со временем – это же такая река, которая всё время несётся вперёд и не останавливается. И что-то старое сметается, что-то воспринимается и обновляется, и воспринимается по-другому. И я маму очень вводила в какие-то эти новые веяния: что-то её настораживало, а что-то она принимала с открытым сердцем, потому что она была человеком, который бесконечно развивался. Вообще она была готова принимать. Если она чем-то увлеклась – она это потом уже от себя, от первого лица как бы преподносила, даже как бы её воображение включалось, и она это даже обогащала своим собственным восприятием. Вот я бы так сказала. Это свойство было у неё прекрасным.