Вера Ивановна Каминская. История моего псевдонима

От балета я уже не могу оторваться, я к нему прирос, а актёра не получилось… К этому времени у меня сложилась такая душевная очень привязанность с Каминской, которая была педагогом по классическому танцу и как-то… и потеряла сына в войну. Причём это такая мистика совершенно: сын был – это был гражданский брак с Голубовым-Потаповым, это был официоз балетной критики довоенной. Представляете? То есть каким-то… и когда мы выбирали возможности с Каминской, чем мне заняться сейчас, я от смущения просто сказал: «А может быть, критикой?» Она вдруг возликовала – и я только потом понял, почему. Потому что в её жизни был критик, и был сын даже от него, которого не стало. И она считала, что я как бы взамен ей послан. Ну, привязанность такая человеческая возникла, полное доверие. Я ей помогал в каких-то трудных житейских ситуациях. Например, когда ей нужно было… она в войну потеряла документы, естественно, и балетной пенсии, может, ещё и не было, она уходила на пенсию по старости, и ей нужно было оформить льготную пенсию. Я собирал документы, я ездил специально в Москву – у самых выдающихся лиц: у Захарова, у Улановой, собирал подписи эти. И здесь тоже – чтобы устроить её в Дом ветеранов сцены. Это тоже всё требовало специальных усилий. У нас были какие-то особенные отношения – особенные, особенные. Я её так и воспринимаю, как духовную мать. И когда вопрос встал о псевдониме, я спросил разрешения взять её фамилию. Она сказала: «Конечно». Да, вот это неожиданные такие пересечения – от этого жизнь становится содержательней и богаче. От тех людей, с которыми ты встречаешься. И в перечне учениц вы её не встретите. Представляете? Вагановских… А она – одна из интереснейших. Уланова мне рассказывала о ней, что она завидовала её таланту – они в одном классе были. Уланова приходила домой, плакала, а мама у неё балетная и педагог была тоже, и говорила: «Мама, я такой бездарь! Зачем мне мучиться? Рядом со мной девочка, которую Бог поцеловал в темечко. И у неё всё есть, у неё всё получается». А мудрая театральная мама говорила: «Галюша, потерпи». И Галюша дотерпелась до мировой славы, а Каминскую не знает никто. Представляете? Вот так. Театральная практика… Уланова ей завидовала, а судьба складывается так, что она её отодвигает всё время. Правда, у неё такой был характер, который отталкивал людей – такой идеалистки предельный. Это людей раздражает – чрезмерность такая, неумение допустить что-то иное: только так надо. Но я не знаю… Я благодарен ей, потому что на самом деле очень многое в балете я почувствовал через неё – какие-то верные ощущения. Это потом уже появилась Габриэла со своим видением танца, несоизмеримым, понимаете, с тем, чем я владел, конечно. И здесь я мог у неё питаться этими её ощущениями, её богатством. Так что они для меня – руководительницы в этом балетном ремесле. Причём очень, о-очень любопытно, что мы же учились взрослыми, а этому учат детей девяти лет, когда дети ещё многого не понимают. И, очевидно, мы иначе это воспринимали. Она показала, как тело человеческое может быть необыкновенно выразительным. Мы, начинающие в танце, выучили номер какой-то с её ученицей. И мой педагог, совершенно другого склада, чем она, требовал соблюдения позиций. А номер был лирический, о любви. И она попросила показать нам его. Мы показали, а она говорит: «Это невозможно! Вы деревянные! Вы же любите друг друга, вы должны тянуться всем существом!» И она показала так, что мы захлебнулись от восторга. Представляете? Просто показала, как это – любить, телом показать. А она была необыкновенная, конечно.