За что публика любила Ираклия Андроникова

Понимаете, у него рассказов было не так много – рассказов было примерно, ну, меньше двадцати. И он всё время варьировал, новые рассказы появлялись редко, практически не появлялись. Он варьировал одни и те же рассказы. Ну, это вот как его произведения – почтить им всё время. Значит, он варьировал. Публика приходила, и публика, я думаю, что часть публики слушала его рассказы, по крайней мере, по много раз. Могло быть такое, было. Ну, лично я, например, я слышал каждый его рассказ по десять раз, наверное, уже, понимаете. Они приходили, там, по крайней мере, два рассказа – а было так всегда: или три, или четыре рассказа, в зависимости от длины. По крайней мере, два рассказа точно они слышали. Значит, казалось бы, могли какие-то быть просьбы от трудящихся, от нашей публики, от слушателей, что: «Напишите, какие рассказы он будет читать». Ни разу не было ни одного обращения. Я не помню. Ну, устно – меня многие знали, я, так сказать, как-то с публикой общался очень легко, и… «Ну а чего вы не напишете, какие рассказы?» Никто не просил, понимаете. И вот начинается рассказ – там «Римская опера». Публика знает всё, ну, часть публики, естественно, знает весь сюжет, все смешные места – всё уже. И тем не менее с самого начала публика начинает оживлённо… «Так, ну, я этот рассказ уже слышал, давай я пока поскучаю», – понимаете? Вот это же видно по публике – вот по записям сохранившимся, там часто зал показывают – он совершенно втягивался, человек, он, слушатель, втягивался в этот рассказ сразу, хотя всё знал. Я это всё время сравниваю – это удивительное свойство, понимаете, просто какое-то вот особое. Я это сравнивал всегда так: что как будто его рассказы – это музыкальные сочинения. Это вот про… Вы пришли там послушать – и вам играют 40-ю симфонию Мусоргского. А вы её слушали раньше. И вы думаете: «Чего я пришёл? Я её уже слышал». Эту симфонию вы можете слушать, вы можете слушать её каждый месяц. Вот нечто вроде происходило с этим. Вот. И он читал. Он был, во-первых, в своём роде уникален. Вот это казалось – у нас так много писателей было, и хороших писателей, его ровесников, более молодых. Казалось бы, ну, по его примеру взять бы и пойти на сцену. Он же был очень популярен. Ну, все же хотят популярности. Тоже выйти и начать рассказывать, читать самого себя, читать свои рассказы. Ни единой попытки не было, понимаете, ни единой. Я думаю, это вообще искусство очень трудное – выйти. Но и в любом случае, я не знаю, я не могу объя… Были ещё, могли быть и выступления поэтов, но поэтам легче. Поэты вышли – это вы сами понимаете. Вот. Второе, значит… Да, вы знаете, все тексты, все тексты, которые преподносились со сцены и которые писались, все проходили цензуру. Значит, цензура – это было обязательно, это была цензура. И цензура ставила как бы печать. И человек выходил и читал – читал лекции или рассказы, что угодно. И он читал, знаете, как вот так строго, как по рельсам ехал, понимаете. Это чувствовалось, потому что он не имел права отходить от текста. Не то чтобы это было страшно наказуемо – нет. Но а для чего тогда цензура? Вот цензура поставила печать, да? Это все знали. И абсолютно ничего, значит… И вот штопали. А Андроников – как будто цензуры не существовало. Он тоже был обязан проходить. Но он читал… Он говорил очень раскованно – раз. По-домашнему он говорил, как будто все собрались, так сказать, ну, вот в гостях или сидят там, в садике, понимаете. Мы, публика, пришли к нему или он – к нам. И второе – он спокойно оговаривался. Кстати, даже в записи попадались его оговорки. Именно в записи, даже в сохранившихся вот этих классических дисках, которые сейчас есть. Фильмы, которые потом делало телевидение – его фильмы, они даже есть, когда снимали прямо со сцены. Это не отправляли. Со сцены было самое лучшее – снимали именно со сцены. И он… И второе, конечно, – он мог бы совершенно спокойно сказать: «Ой, я вот там прозевал, забыл ему сказать вот то-то, то-то, вот я должен добавить вот там-то, там-то, я прозевал». Это создавало такую какую-то атмосферу, такое взаимное как-то вот доверие, что ли. Мы сидим – вот разговариваем. Это на… ну… ну, это до… Сейчас это, видимо, не понять – эту обстановку вот этого рассказа. Это публике нравилось невероятно. И… и приходит на сцену – ему не нужен ни рояль, ему не нужен микрофон. Он выступал абсолютно без микрофона. Понимаете, когда у нас потом начали лекторы требовать микрофоны… Как это – какой микрофон? Вы что, в нашем зале микрофон? Это… это, знаете, что вы? Вот. А никаких микрофонов – потому что он… он садился за стол. Ему ставили круглый стол, кресло. А потом, во время исполнения, он вставал, он ходил, он жестикулировал, он двигал руками, он размахивал – всё. Он совершенно… у него громкий, поставленный голос.