Учитель моего мужа, Дмитрий Дмитриевич Шостакович

Ректор консерватории Павел Серебряков – очень яркая личность, цыганёнок, которого нашли сиротой, а он стал многолетним ректором нашей консерватории, Ленинградской и Петербургской. И этот Серебряков Павел Алексеевич пригласил Дмитрия Дмитриевича Шостаковича преподавать в аспирантуре так же, как он пригласил Ростроповича Мстислава Леопольдовича преподавать виолончель. И это был какой-то золотой век, потому что мы ходили по коридорам, а рядом Евгений Мравинский – с высоко поднятой спиной, а рядом Дмитрий Дмитриевич Шостакович, который как будто всё время себя стеснялся, всё время почёсывал себе щёку и сам себя стеснялся. Великий человек, огромного душевного таланта человек. Он был очень остроумен, очень. Он мог вдруг нас пригласить к себе домой, на улицу Огарёва, в гости, и мы приходили, он разостлал газеты «Правда» или какие-то ещё другие газеты на полу, и на них лежала разделанная вобла. Если меня спросить: что я больше люблю – пирожное или воблу? Воблу! Дмитрий Дмитриевич тоже любил воблу. Я подумала: как трудно живёт великий композитор, у него, кроме воблы и пива, в доме ничего нет, и он подаёт всё это на газете. А когда я насладилась вкусом разделанной отменной волжской воблы, он открыл дверь и сказал: «Ну, а теперь к столу, а теперь все к столу и будем шутить и радоваться». Это был человек потрясающего юмора, удивительной доброты, но не прощавший предателей. У него был друг Исаак Гликман, который написал «Письма к другу» – замечательная их переписка. Когда Шостаковича буквально казнили в 1938 году, а потом в 1948 году, и запрещали, этот человек, его друг, ходил и всюду говорил о том, что это гений. И это помогало человеку, который потом говорил Владику: «Я сидел с маленьким чемоданчиком, в котором уже было сложено бельё, и ждал, когда меня придут и арестуют». Не арестовали, потому что как-то Сталин, когда уже было большое гонение на писателей, литераторов и просто элиту советской культуры, когда его спросили: «А почему вот этих писателей не забирают?», – он сказал: «А других писателей у меня нет». Он уже понял, что когда-то надо остановиться. И я никогда не забуду, это вас повеселит: мой брат, уже бывший тогда чемпионом Советского Союза, представляет мне женщину и говорит: «Вот, это Светлана Аллилуева, она дочь Сталина». Мне было 13 лет, я так растерялась, что я спросила, держите себя в руках: «Простите, а как ваше отчество?». Если б Сталин был жив, то мало бы мне не показалось, наверное, и моим родителям. Но я так растерялась от самого факта, что я забыть не могу. Он не прощал предателей и переходил на другую сторону, когда видел, что этот человек в трудные 1930-ые или 1940-ые годы был абсолютно приспособленцем и не принимал ни его музыку, ни музыку его коллег. И поэтому, что касается Шостаковича, он был очень добр к чужому таланту. Но если ему что-то не нравилось, он боялся обидеть. Одному из своих учеников, на глазах у своих аспирантов, у Тищенко и Успенского, он сказал про этого студента, аспиранта: «Очень хорошая у вас сегодня бумага. Очень хорошо разлинованная бумага. Хорошая бумага. Спасибо большое». Вот так он дал своё представление о его сочинении. Как будто ничего плохого, но абсолютно ясно. Он не любил приспособленцев и был очень верен в дружбе. Был замечательным отцом Максима. И я делала фильм под названием «Шостаковичи. Отец и сын», доказывая в своём фильме, как трудно быть достойным такой величины, как титан Шостакович. Шостакович очень любил своих детей. И Галю, и Максима очень любил. Но он был даже беззащитен перед этой любовью, потому что Максим любил современный образ жизни, он с юности любил красивые машины. Он любил шикарно проехаться, нарушая все законы. Когда он был молод, Максим был такой. А стал глубоко верующим, очень православным человеком – и он, и его жена Марина. Они создали целую детскую православную школу в Москве и потом где-то ещё, в каком-то городе. Они живут практически теперь в основном во Франции. Но я помню, как любил Дмитрий Дмитриевич своего сына, как он хотел, чтобы у него всё получалось. И Максим, конечно, был талантливым человеком. И когда я слышала, как потом он дирижировал Пятой, Седьмой, Восьмой, Четвёртой симфонией Шостаковича, то я понимала, что его даже недооценивают. Он и был главным дирижёром Оркестра радио и телевидения в Москве. Он имел потом свой Госоркестр, которым он тоже руководил. Но его недооценивали, а он был потом очень серьёзным и глубоким музыкантом, и очень добрым человеком, и очень весёлым человеком. И вот эти шустрые годы молодости пролетели, а ушло какое-то ощущение в доброту и мудрость. И у него чудесные совершенно дети. Значит, у него и сын Митя, и сын Максим, и дочка Маша – талантливые, хорошие люди. Как сейчас сложилась их жизнь, я не знаю.