Гении и полугении. Дмитрий Шостакович, Георгий Свиридов, Арам Хачатурян, Родион Щедрин

Ну, это одна сторона вопроса. А вторая сторона, конечно, — это было общение с композиторами, музыкантами, дирижёрами, исполнителями и так далее. Но вы знаете, я действительно очень-очень многих знал: если не близко, то долго. Но я вам скажу: для меня единственный настоящий гений — извините за мою самоуверенность, ну, и уже 80 лет мне в этом году исполнится, поэтому какой-то жизненный опыт есть — это был только Шостакович Дмитрий Дмитриевич. При нём ничего не выдавало эту гениальность: ни позы, ни жесты, ни фразы. А вот если вы с ним общались, вы понимали, что этот человек — из другой интеллектуальной культуры, понимаете, он другой, просто другой. Не то чтобы неземной, да нет, вполне земной — футбол любил, кстати. А вот какой-то он был человек, ну, отличающийся от многих близких полу-гениев. Ну, к ним я отнесу Свиридова, с которым я состоял даже в переписке. Человек был действительно абсолютно убеждённый в том, что он родился в самой лучшей стране мира. Понимаете? Что лучше России ничего нет и быть не может. Русское творчество — и народное, и песенное, и всё прочее — это неиссякаемый источник для него. Ну, композиторы великой кучки тоже так считали, в основном. Очень интересным человеком, я думаю, на грани гениальности был Хачатурян Арам Ильич. Мы с ним проработали лет пятнадцать. Всё, что было связано с его изданиями — изданиями грампластинок, конвертов, пакетов, потому что были такие пышные пакеты по четыре пластинки, каждая с отдельным роскошным буклетом, где множество замечательных фотографий — всё это с ним. Да, с ним было крайне интересно, иногда неожиданно: он мог переменить настроение в любую секунду. Если что-то вдруг ему не нравилось, он буквально пылил, как вулкан. Долгие годы я был, назову так, придворным художником у Майи Михайловны Плисецкой и Родиона Константиновича Щедрина, её мужа. Все балеты, которые оформлены, это в основном мною. Единственный, кто до меня это сделал, был Боря Мессерер — он сделал «Кармен-сюиту», но все остальные — я. Родион Константинович был человек очень терпимый, Майя Михайловна, конечно, очень-очень экспрессивна. Я иногда поневоле наблюдал их взаимоотношения и скромно прятал голову в песок, как страус. Но Родион Константинович всегда говорил: «Валерий, ещё не родился такой во Франции оформитель, как вы». Я говорю: «Да, Родион Константинович, ну перестаньте, французская художественная культура… Куда я там? Все эти Лотреки, Стейнлены и всё прочее». «Нет-нет-нет, по части пластинок». Не знаю, прав он был или нет, но мне это, конечно, было очень лестно. Вот с ними я очень долгие годы работал.