Круг научных интересов Владимира Николаевича Топорова

Владимир Николаевич Топоров. Значит, вот он был выпускником русского отделения и ездил в Литву в экспедицию. Вообще вот эта вот балтийская линия, у него в основном литовская, хотя и латышская тоже и прусская, значит, у него весь комплекс этих балтийских, так сказать, языков был в поле зрения, и он очень серьёзно этим занимался. И потом, когда он, значит, закончил университет и был принят в институт, то ему Самуил Борисович Бернштейн, опять же, дал такую тему славистическую, которая называлась «Локатив в славянских языках», значит, такой падеж местный в славянских языках. Действительно, этот локатив не везде сохранился, но в старых текстах он есть. Владимир Николаевич совершенно не то что не хотел, но просто, как бы это сказать, у него были другие интересы. Он хотел заниматься и древнеиндийским, и вообще индоевропеистикой тоже, и мифологией. У него был очень широкий круг интересов. А Самуил Борисович ему это фактически навязал. Но Владимир Николаевич считал, что… Он как бы отстаивал принцип такого ученичества, что раз ему дали эту тему, он должен сделать. И, конечно, он написал замечательную книгу, которая вышла уже в 60-е годы, – «Локатив в славянских языках». Это была его кандидатская диссертация, значит, по результатам диссертации он книгу написал. Но потом он уже пошёл совершенно в другие области. Кроме того, он очень много занимался литературоведением – и древней литературой, и современной литературой. И вот сейчас издаются, собственно, уже, может быть, даже и кончили издаваться, я не знаю, его такие избранные труды. Это много томов по разным сферам его интересов. У него очень интересные работы по литературоведению и по древней литературе, то есть это просто целая библиотека вот его трудов. Его библиография одна – это такая толстая книжка. Сколько он всего успел написать! И в последние годы, я очень хорошо помню, что у него была как бы, так сказать, такое стремление успеть сказать как можно больше. Вот он даже не очень стремился, чтобы это было понятно, чтобы это как-то дошло, распространилось. Ему важно было написать, высказать всё это. И он это всё делал вот в последние годы, очень много всего издавал, писал, очень редко выступал, почти никогда, а зато писал очень много. И как писал прекрасно. Многие его труды – это не просто такие настоящие глубокие очень исследования, но это ещё и прямо замечательные тексты русского языка, которые можно… Иногда немножко сложнее, чем могло бы быть, но это только потому, что он спешил успеть сказать всё, что… Конечно, он не успел, естественно, всего сказать, не мог успеть, потому что он был переполнен. И вот у него, в отличие от Вячеслава Всеволодовича, вокруг него не было ничего такого… Вот этого, как бы это сказать, круга почитателей, и учеников у него, в общем, не было. И он был, скорее, кабинетный такой учёный, но вот этот его внутренний темперамент и понимание каких-то задач науки... И у него были некоторые работы… Вот я недавно делала, в прошлом году что ли, такой доклад по его одной статье, которая называлась «Русские люди 17-го века. К злобе дня». Это потрясающий текст, где он действительно говорит о 17-ом веке, о событиях 17-го века, но это настолько злободневно, а сейчас это бы звучало ещё более злободневно. Когда читала эти куски, просто люди действительно удивлялись, куски из этого его текста. Как раз этот текст опубликован в сборнике, который посвящён 60-летию Никиты Ильича [Толстого]. Я помню, когда мы его собирали, этот сборник, Владимир Николаевич принёс эту свою статью, и тогда это, конечно, не так остро звучало, как сейчас. Тогда это казалось просто таким историческим, каким-то историософским что ли сочинением. Он просто рассказывал о том, как вообще была устроена жизнь, какие там были события, и это очень было близко к тому, что происходит сейчас. И как разваливались разные участки жизни, так сказать, как потом... Ну, можете прочесть, это просто совершенно замечательная статья. И таких статьей, конечно, у него было очень много. И самые разные темы. И когда, вот знаете, вот казалось, иногда вдруг случайно он какую-то такую объявлял тему или публиковал статью... Например, у него была статья совершенно замечательная про игру в ножички. Ну, это был такой интерес, с одной стороны, такой семиотический, а с другой стороны, этнографический. Он очень хорошо знал этнографию, историю и диалектологию, конечно, русского языка. И поэтому у него любой какой-то его предмет изучения помещался в какой-то такой очень глубокий контекст. И во всех отношениях, в разные стороны контекста, так сказать: и исторический, и вот такой этнографический, и языковой, конечно. Конечно, как, сколько он знал всего. И вот когда он начинал это… Или, например, он один раз мне подарил такую на день рождения… Это такой, наверное, самый ценный подарок, который я когда-либо получала на день рождения. Он мне подарил… Мне мои сотрудники сделали такой рукописный вообще какой-то сборничек, какие-то свои оттиски статей опубликованных собрали. И Владимир Николаевич принёс такую рукопись, вот она у меня тут лежит. Рукой написано, чернилами, не напечатано на машинке, от руки. Его воспоминания о его детстве. Ну, совершенно потрясающе. Я потом это опубликовала. Причём это долго у меня лежало, и я, наконец, решилась… Ну, невозможно, чтобы такой совершенно блестящий текст оставался вот так лежать. И я спросила: «Владимир Николаевич, что вы собираетесь делать с этим текстом?» Ну, может быть, он это куда-то там вставит или опубликует где-то. А он мне говорит: «Светлана, Вы единственная хозяйка этого текста, Вы можете с ним делать всё, что хотите!» И тогда я напечатала в «Живой старине», в двух выпусках, вот эти его воспоминания о Москве 20-х годов. Ну, собственно, не 20-х, уже 30-х, потому что он сам 28-го года рождения, значит, это начало 30-х годов, его детство. И это просто прекрасные тексты. Вообще, это великий человек.