После «Метрополя». Судилище в Союзе писателей

Значит, мне это обошлось в то, что меня и Ерофеева приняли в Союз писателей перед «Метрополем» и тут же исключили, как «Метрополь» появился. Но, понимаете, писателю всё годится. Я вот – Солженицына посадили. «Архипелаг ГУЛАГ», понимаете? Значит, выгнали меня из Союза писателей – да и чёрт с вами. Во-первых, мы с Ерофеевым попали в Книгу рекордов Гиннесса, потому что самое короткое время пребывания в Союзе советских писателей – 7 месяцев 13 дней. Таких не было. А второе – времени-то много было. Я написал очень много за это время. 10 лет не печатали. Несколько романов написал, рассказы писал. А на жизнь зарабатывал различными способами. Как я сейчас студентов учу в Литинституте, куда меня, кстати, в своё время два раза не приняли. Я им говорю: «Молодые люди, вы, чтобы быть независимыми, у вас должна быть работа какая-то. И ищите работу, чтобы немного времени она у вас занимала – чтобы остальное время писать много, и немного денег. Не гонитесь за деньгами. Но деньги нужны. Нищим плохо быть. Деньги должны быть на еду, на выпивку, на квартиру. Всё. И больше не надо. Большие деньги губят писателей. Даже хороших». Вот такая история. Вышибут – да и вышибут. Потом извинились, восстановили. У меня вон что интересно – стали врать ещё, что мы и не были в Союзе писателей. А когда я предъявил бумагу, у меня есть эта бумага: «Поздравляем вас с приёмом в Союз писателей. Желаем активной общественной деятельности». Как сказали, так я и сделал. Активная общественная деятельность. Дальше было так. Нас должны были восстановить в Союзе писателей. А вместо восстановления устроили 21 декабря 1979 года судилище – Союз писателей РСФСР. Вёл некий Шундик, не знаю, что он написал. Среди прочих были замечательные люди, например лидер либерализма Даниил Александрович Гранин. Сидел подвыпивший Расул Гамзатов. Вёл всё это Михалков и Бондарев. Бондарева я оценил – он себя вёл, как примерно, знаете, в книге «Гекльберри Финн» глухонемые. Бондарев ничего не говорил, потому что он знал, что стенограмма идёт. Что-нибудь услышит – за голову брался и всё это. А Михалков себя вёл, я бы сказал, в пределах своей допустимости – благородно. Значит, когда, например, задавали вопросы, а наглые были вопросы, я вижу – терять тут нечего, и думаю: всё. Сначала я ещё думал крутиться, вертеться, а потом стал отвечать, как хочу. Ну, например… Михалков – возмущение, гул такой, возмущение всё: «Да понятно с ним всё, гнать его надо». Михалков говорит: «Нет, товарищи, мы должны определить всю глубину падения молодого человека. Давайте ещё вопросы задавайте». Так вот, один из вопросов был: встаёт какой-то подлец и говорит: «Кто вас подвигнул на эту антисоветскую акцию?» Вот такие вопросы-то. Я отвечаю: «Мне 33 года, я не шкаф, чтобы меня туда-сюда двигать. Поэтому я сам что захотел, то и сделал». Пьяненький Гамзатов в спортивных штанах – хлоп – и говорит: «Ай, молодца! Хорошо сказал как! Взять его назад в Союз писателей!» Ему говорят: «Молчи, пьяная морда», – сосед ему говорит. Поэтому я Гамзатова очень уважаю. Живой человек. Да, почему я начал это говорить? Значит, за день до этого мы встречались с Михалковым случайно, потому что нас не должны были вызывать на секретариат, а вызвали. Мы идём к Верченко, с которым беседы вели год целый. «Подпишешь?» – «Не подпишу». И всё. Вдруг сидим, Верченко не понимает, появляется запыхавшийся Михалков – он напротив жил. Дальше идёт, матом идёт вопрос Михалкова: «Для чего сюда пришли?» Ответ мой тоже матом: «Потому что обманывают» – можете синонимы представить. Он говорит: «Никто вас не обманывает, я начальник этой конторы писательской, завтра вас восстановят, только не будьте – это скажу – чудаками через букву „м“». Значит, после этого мы поехали к Аксёнову с Ерофеевым, передали эту беседу. Он говорит: «Слушай, вас восстановят завтра. Точно. Если вас завтра восстановят, то я послезавтра выхожу. Я член ревизионной комиссии, выхожу на ревизионную комиссию, никуда я не поеду, будем жить здесь». Это его фраза. Ну и вот, мы ему рассказали, поехали. Заходим с Ерофеевым – эти, компания сидит, они уже часа три перед этим сидели распаренные все. Говорят: «Один вышел немедленно». Мы говорим: «Что значит, один вышел?» – «По одному заходите». Ну, зашёл я и договорился с Ерофеевым, что если плохо будет, то я вот так вот сделаю. Ну всё, как я вам и рассказывал, всё это было так. Я выхожу, у них антракт некий. Я вот такие два ему показал Ерофееву. То же самое с Ерофеевым происходит. Потом заводят нас уже вдвоём. И Шундик, этот, что-то написал, не знаю, из Саратова, писатель, великий писатель, секретарь. Он говорит: «Всё рассмотрели это дело». И вдруг я увидел, как они сдают друг друга. Он пальцем показывает на Даниила Александровича Гранина. А я отдыхал от этой всей орды на его интеллигентном, благородном лице. Правильно сказал Даниил Александрович Гранин: «Ничего не поняли, ничего не научились, нечего делать в Союзе писателей». Я так смотрю на Даниила Александровича – раз, глазки опустил Даниил Александрович. Михалков – великий человек. Потому что мы, когда уходили, он нас ещё позвал, он тихо-тихо сказал, чтобы никто не слышал: «Ребята, я сделал то, что мог, но против меня 40 человек». Он знал, что когда-нибудь я вам расскажу эту фразу. Ну вот, и мы вышли с Ерофеевым оттуда. Нас дожидался наш приятель. Мы же молодые люди были тогда ещё. Наш приятель Крэйг Уитни, американец-корреспондент. Пошли, взяли бутылку, пошли выпивать, естественно. И на следующий день статья в «Нью-Йорк Таймс»: «Подарок Союза писателей России к столетию Сталина». 21 декабря 1979 года. Ну вот и всё.