Тюрьма в Даугавпилсе

Привезли нас ночью в Даугавпилс. «Schnelle, schnelle» – выгрузили нас. Загнали нас оттуда, на какую-то площадь выгрузили. А потом по камерам, как арестантов, тоже закрыли. И давали нам есть: придёт или немец, или полицай какой-нибудь, откроет, там баланду какую-нибудь даст. И мы тут ели, сколько там нас человек было. Окошко было маленькое такое, высокое, а ниже не было ничего. Нам было не видно. Если наверх смотреть, так увидишь ноги, что люди ходят. Там была тоже дорога насыпная, машины иногда проезжали, на лошадях проезжали. Вот я тогда не знала, что это именно Даугавпилсская тюрьма, уже потом, после войны, узнала, что это Даугавпилс. Мы с Аннушкой, которая вот ещё, слава богу, живая, были, не помню в каком, кажется, 87-м году. Она мне предлагала, говорит: «Давай зайдём, туда сейчас пускают заходить». Я не смогла. Дошли мы с ней до этой тюрьмы, а зайти вот, понимаете, как будто кто-то ноги связал. Ну, не могла зайти. Аннушка говорит: «А я заходила». Ездила, говорит, сама, одна и заходила, а я не смогла. До сих пор. Однажды открылась дверь в камеру, и вот мы были с одной стороны, сбоку дверь, и туда забросили двух девушек избитых, всех окровавленных. Господи, боже мой! Прямо на этот цементный пол. И заорали, чтобы никто не подходил, что им воды не давать и не подходить, иначе и вас расстреляют, ну, женщин, которые были, у всех дети были. Но они же женщины, они же матери. Кто свою нательную рубашку снял, разорвал, перевязал, у кого где-то там вода была припасённая, чай какой недопитый, попоили. А потом не помню, не знаю. Вот этот момент только у меня зафиксировался в мозгах, а дальше не помню. Слышала, как они стонали. Потом через какое-то время нас выгнали с этой камеры во двор этой тюрьмы. В какие-то машины погрузили и увезли в Саласпилс.