Саласпилсский концлагерь

Тут началось ещё страшнее. Мы простояли в очереди, нас записывали каждого. Вот мама подошла, значит, где её дети, всех записывали: фамилию, значит, имя, год рождения. С этого момента уже немцы не читали ни имя, ни фамилию, ни год рождения, а вешали нам на шею номерок. Такая бирочка, они были и квадратненькие, и кругленькие, бирочки. У меня есть картинки этих бирок. И для всех уже, кого пригнали в этот концлагерь, уже у всех были только номерки. Никаких имён, никаких фамилий. Если кого надо – подходит, смотрит номерок. Тот, который ей надо, значит, берёт, ведёт, не тот – остаёшься. Так вот я и оказалась в концлагере. В концлагере, в общем, у нас было, я не знаю, не могу сказать точно, сколько было детских бараков, но в наш барак не пускали женщин. Там женщины были, старики были, были военные. Сначала наш барак, а туда дальше-дальше были военные. Тут вот наш, допустим, детский был барак, дорожка там подальше, всё время дым шёл с одного барака из трубы, труба сантиметров 30, но для меня она казалась очень высокой и широкой. Может, она и не такая уж была широкая, но для детского ума она казалась очень большой и широкой. И днём, и ночью оттуда шёл постоянно чёрный дым, вонючий. Я уже после войны узнала, что там. Да и даже ещё в бараке уже мы знали все, что там жгли, и детей жгли, и нас могли в любое время сжечь.