Мы не надеялись выжить

Мы знали, что нас должны убить, мы в этом жили. Положение было безвыходное, потому что бежать вместе невозможно, по одиночке расстреляют всю семью – мы знали, что мы обречены. Но пока ты дышишь, всегда есть надежда, даже у тех, у кого пожизненное заключение. Всегда есть надежда, что что-то случится – или он убежит, или будет амнистия. Пока человек дышит, у него всегда есть надежда. Но мы были в таком состоянии, как полу-животные. Немцы подавляли волю человека, уничтожали его морально. Единственная мысль была – покушать, и вши заедали. Нужно было всё время жарить лохмотья, но невозможно было уберечься. У меня есть подруга, она умерла в прошлом году. Девочка-москвичка с сестрой поехала в Минск накануне войны. Их родственники, к которым они приехали, погибли. Девочка, которой тогда было семь лет, знала, что ей нужно спасаться, иначе её убьют. Она жила ночью в копне сена вместе с полевыми мышами, пока её не забрала одна белорусская семья. Они выхаживали её, наголо остригли, искупали, переодели, и три дня вши вылазили. Вот, представляя это, мне сейчас трудно всё это представить. Как сказал один человек, который был в Минском гетто и через многое прошёл – он описал всё это, и в конце пишет, что это такие ужасы, что такого быть не может на свете, но это всё было, и я так могу сказать. У нас в городке была зондеркоманда, они ходили по всем городам, нас оставили на закуску. Если оставался один человек, он приходил к нам и рассказывал. Мы знали, что это и наша участь. Тех евреев, что гнали из Румынии и попали на румынскую сторону, они остались живы. А те, кто попал к нам в Бар, в наше гетто, так же погибли, как и все.