Жизнь в селе Мытки

А потом оказалось, что их раскулачили – мужа услали в Сибирь, а старая мама и её дочка Франся жили у каких-то родственников. Дочке было восемнадцать лет, её звали Франся, может, они были католики, потому что имя такое. Мама учила Франсю, помогала ей, и за добро добром. Я жила у Маринечки. Там у неё тоже было скудно, бедно, но если она что-то готовила, делила поровну, не давая Франсе ни на одну ложку больше. Что они ели с бабушкой, я даже не знаю. Туалет был далеко за сараем, света не было, только фитильки. Ночью вылезешь из-под одеяла босиком, в одной нижней рубашечке, по морозу босиком, и обратно – ни простуды, ничего не было. Деревня есть деревня. Люди стали говорить, что у Маринечки кто-то живёт. В селе была одна семья, мои земляки. У них был дом в этой деревне, муж с женой, сестра жены и парень, который закончил восемь классов. Его старший брат был другом моего брата, погиб на войне. Они знали обо мне и стали говорить, что все люди говорят об этом, может, мне лучше соединиться с другими. В деревне не было гетто, как в Баре, закрытого под проволокой. Были дома, где жили евреи. В основном, все были из Румынии, знали румынский язык. Среди них были плотники, парикмахеры, портные. Один умел чинить кожухи и тулупы. Они жили в одной комнате, в одной хатке. Один портной жил с женой, четырьмя детьми и братом с женой. У брата была открытая форма туберкулёза, и они жили в одной комнате. В другой комнате жила пожилая женщина с сыном-парикмахером, который обслуживал жандармерию и людей из деревни. Вторая родная сестра жила с дочкой и мужем Зигмундом, которого звали Зига – он был фотографом. Мы все жили в одной комнате. Потом я пришла и рассказала, что случилось. Они меня поселили к себе, а я только к Маринечке в гости заходила.