Жизнь на Волхонке. Подачки от немцев

В общем, загнали в конечном счёте на Волхонку. И вот на этой Волхонке умирали с голоду. Ну, вот случай, в общем, мы там жили ещё, ходили на кухню немецкую. Когда солдаты покушают, там что-то останется, нам в котелки повар. Один повар был злой, он начнёт разгонять всех. А другой повар немецкий нальёт туда воды, чтобы котёл вымыть, и всем нам по поварёшке нальёт. А потом приспособились, мы, уже дети сами, ну, чем вообще питались? Мама ходила со старшей моей сестрой на поле, разгребали снег и доставали, там ещё неубранная капуста какая-то была, кочерыжки капустные. Питаться нечем было. А мы вот, кто поменьше были, приспособились собирать чинарики. Вы знаете, немцы-то, немцы сигареты курят, а остаётся сигарета, которая во рту, они её бросают. И мы на снегу вообще, мы прожили вот на этой Волхонке с сентября до марта 42-го. Это питаться ж надо было чем-то. И вот собирали чинарики, а потом в конюшне там финны работали, за лошадьми ухаживали, и они нам горсточку зерна давали. Мы им чинарики, а он нам зерно даёт. И вот однажды такое случилось со мной. Я чего-то одна была, так мы по несколько человек вроде вместе ходили, дети-то, а тут идёт вдруг какой-то офицер, наверное, был, и курит сигару. Но у сигары, если он бросит эту сигару, то там окурок большой, там несколько этих чинариков будет. И я так обрадовалась и стала за ним следить. Иду, иду и смотрю. Забегу вперёд, много ещё он не выкурил. Я не думала, что он меня заметил. А иду, и вдруг он остановился. Там разбирали дом на дрова. Наши военнопленные разбирали дом. И он стал смотреть. Ну, и я встала и тоже смотрю. Смотрела, смотрела, повернулась, а его нет. Ох, как я расстроилась, как это, его нету. Я туда, я сюда. Потом посмотрела, а он, наверное, те, которые уже давно были солдаты, они уже знали, что мы чинарики собираем, а этот, наверное, какой-нибудь вновь прибывший, и шёл он туда, к своим казармам через речку, спустился, и пошёл по речке. И я припустила себе бежать туда, по этой речке. Бегу бегом, спустилась, стала проходить. А он повернулся и пистолет на меня, наставил пистолет, вот тогда я сообразила. И он не понял, чего я его преследую. И я повернулась, и вот мог, конечно, он меня убить запросто, но он этого не сделал. А я всё-таки потом вернулась. Вернулась, и сигарету эту он со злости-то бросил, наверное, недокуренную, всё-таки она мне досталась. Вот такая была жизнь в оккупации. А потом там при Стрельне ещё была немецкая колония. Она даже и сейчас существует, вроде. Это немецкая колония, там они сразу стали такими немцами, и мы ходили туда милостыню просить. Потому что там заходишь, другой раз – танцы у них, эти колонисты, девушки там которые жили, они с немецкими солдатами там танцевали и чего-то кто-то что-то даст. Вот там я куклу свою, которую прихватила, куклу свою сменяла тоже на какие-то жмыхи там, в основном, были, получались, так было.