Одна в коммуналке

Я оставалась дома одна: не было у меня ни брата, ни сестры. Папа вообще работал там, я не знаю, когда он домой приходил, даже не припомню. Мама уходила на работу всё равно. Она потом, после яслей и детского садика, в госпиталь перешла работать, там помогала, а это далеко. Госпиталь у нас далеко от Карла Маркса в Кронштадте был, я имею в виду, от улицы нашей. И мама единственное, что говорила, чтобы я лежала на кровати. У нас была железная кровать, такая старая, и передо мной часы были на стене. И мама говорила, чтобы я в течение дня вот этот хлебушек, 125 грамм, не съела сразу, только по капельке. «Смотри на часы. Два часа пройдёт – отломишь. Два часа пройдёт – ещё отломишь». Вот это я хорошо запомнила. И я так думала. Но я хочу сказать, что за стенкой, в соседней комнате, я тоже помню и сейчас, как плакала девочка, ребёнок маленький, видимо, новорождённый. Плакала, плакала, плакала и затихла, понятно почему. Вот это я помню. Я почему-то из соседей по коммуналке запомнила только одного мужчину, который жил напротив нашей двери. Других соседей я не помню, не знаю. Значит, я потом поняла, когда уже повзрослей стала, почему я запомнила: он всё старался что-то взять у нас из комнаты. И когда я после эвакуации приехала без мамы одна в Кронштадт, зашла в свою комнату, а там у нас, можно сказать, пусто. У мамы была швейная машина, был хороший стол, комод вот у неё был. А этот мужчина тут как тут появился уже после войны, когда я приехала. Он сказал: «Простите». Он меня, конечно, по имени называл. «Вот за это я матери кусок хлеба дал. И за это я матери дал кусок хлеба». То есть, ну, что дальше говорить? А когда я одна оставалась, так это и попроще было у него. Не всё же он мне сказал, за что дал кусок хлеба.