Помощь красноармейцам

Весной подо Ржевом наши попали в окружение. Я не знаю сколько, чего, потому что было не для моего мозга, сколько там чего было. Дело в том, что я выбегал за околицу и видел, как солдаты лежат убитые. Приходил и говорил: «Мам, а чё это солдаты-то спят?», в новых телогрейках зеленоватых, обмотки, ботинки, и все лежат, кто как лежит, кто навзничь, кто на боку, кто на спине. «Сынок, они убитые». Понимаете? «Они убитые». И вдруг, значит, к нам домой забегает 4 офицера, 4 офицера, один в синей шинели, а другие трое в серой шинели: «Мать, переодень нас». А что им переодеть-то? От сына, от Николая осталась там какая-то телогрейка. Кому телогрейку, что там от отца осталось – другому. В общем, они сбросили шинели, пистолеты в сапог и ушли, уходили в сторону Зубцова, в сторону, значит, деревни Мартыново. Там лесок, речка, и они туда уходили. А мать эти шинели скручивала и под печку. Печка стояла на деревянном срубе, раньше кирпича-то не было, сруб деревянный, там окошечко было, она туда все 4 шинели запихала. Потом из-за этих шинелей мы попали в концлагерь. И однажды пошли мы с матерью за мякиной. Она говорит: «Серёж, возьми ведёрко маленькое, пойдём за мякиной. И выбирай, которая почище, а то она ведь там с соломой, с мусором». И слышим: «Ох, ох!». Мать прислушалась и говорит: «Пойду, посмотрю, что там». А это шора называется, рига, где лён обрабатывали, печка там огромная, наверное, с эту комнату. Там лён сушили, зерно сушили на печке на этой. А в печку заполз раненый солдат, когда попали в окружение-то. Она говорит: «Эй, ты кто?» – «Я Иван, солдат раненый, заполз. Немцы-то в деревне есть?» – «Ой, как же нету, у нас штаб в деревне и немцев полно». – «Ну, я не знаю, у меня ноги перебиты, я заполз». Вернулись мы домой, она взяла бутылочку воды, взяла этих ошелевашек, которые раньше пекла из гороха и из крахмала, понесла ему. Отдала ему эту бутылочку, пустую бутылку и пустую миску несёт обратно в платочке. А тут часовой в штаб. «Где была? К партизанам ходила?» Стали бить её. А переводчиком была племянница её, учительница немецкого языка, тоже звали Екатерина Ивановна, племянница от старшего сына Ивана, брата юного дочка, учительница немецкого языка. Она что-то с ними переговорила, её, значит, вывели на крыльцо, ударили прикладом, она домой приползла. Приползла домой, на второй день опять пошла, опять пошла, а он уже умер. И опять попала на часового, опять привели в штаб. А племянница говорит: «Тётя Наташа, что ты делаешь? Если ты ещё раз попадёшься, я тебя не смогу уже выручать». В общем, как-то отговорила она её, немцы отпустили её. На второй день она пошла к соседу, деду Николаю. «Дед Николай, пойдём похороним солдата». Они взяли лопаты, пошли вечерком, вытащили его, и возле этого шоры похоронили. Ну, глубоко, конечно, не выкопали, а похоронили. Обратно идут, а тут снаряд сзади «ух», и убивает деда Николая. А её не тронуло, только осколком, только выбило у неё из рук лопату, а дед Николай упал. Она подходит – он мёртвый. Пошла, соседям сказала. Шкаф такой был с одной дверкой, похоронили в этом шкафу возле дома.