Личная реакция на доклад Хрущёва

Да, странность заключалась в том, что, когда я это услышал и прочитал в 56-ом году, на меня это не произвело никакого особого впечатления. Как бы – «так произошло». Ну ладно, и я пошёл дальше делать свои дела. Потом я задумывался над тем, почему так, собственно, произошло? Но я говорю о первой реакции, или о реакции первых дней, или первого времени. Наверное, во многом потому, что ничего мне нового Хрущёв не сообщил в этом докладе. Новость была только то, что руководитель партии и государства это сказал. Вот это я, конечно, сразу оценил. А про Сталина я знал гораздо больше, чем он мне сообщил. Ну, ввиду того что, будучи сыном старого большевика, жившего в доме на набережной, вот на улице Серафимовича, это знаменитый дом, где из нашей квартиры арестовывали и из всех прочих. Я, в общем, знал о Сталине. Мы уже в студенческие годы, я не знаю, как мы уцелели. Ещё в 48-ом году с ребятами непрерывно обсуждали Сталина – палача, Сталина – злодея. Потому что нам-то были известны размеры его злодеяний. Ну, поэтому у нас к этому времени, 56-му году, у меня, например, уже было весьма чёткое представление об этом чудовище 20-го века, и гораздо более широкое и целостное представление о нём, чем нам открыл Хрущёв на 20-ом съезде. Поэтому, ну, для меня не было ничего в этом такого информативного, нового что ли. Наоборот даже, я подумал, что – что ж так мало осмелился сказать? Но через некоторое время и на практике окружающей жизни, и, вот, главным последствием было то, что это сказал с самого верха руководитель этого государства. Сознание того, что это произошло, начало постепенно мной овладевать. И тогда только через некоторое время я ощутил весь масштаб последствий. Когда в зарубежных компартиях начался процесс, когда, в общем, это была та самая оттепель. Во многих отношениях это начало ощущаться. И даже в том, что я со своим частичным для того времени, конечно, и очень убогим свободомыслием, не только не подвергся никаким репрессиям или неприятностям, но начал быстро делать карьеру, значит, в этих условиях. Ратуя за освобождение молодёжных организаций от опёки и всё такой, весь набор комсомольского демократизма такого, молодёжного. Когда начались выступления этой троицы поэтов на стадионах, в Политехническом музее, я имею в виду Евтушенко, Вознесенского и Рождественского в то время, с их антикультовыми, но по сути – теперь мы можем сказать, – антирежимными стихами. Вот. Тут уже полный масштаб значения 20-го съезда и внутренний, и международный пришёл мне в голову. И по тому, как я мог себя вести более-менее не стеснённо руководящем комсомольском посту. По тому, что происходило. И по тому, что главное – могло бы произойти, если бы осуществилось то, о чём мы мечтали тогда. Чтобы критика культа личности Сталина стала той смотровой щелью, той пробоиной, в которую может хлынуть процесс демократизации в гораздо более глубоком понимании. К этому мы и стремились, но мы напоролись на 64-ый год, когда Хрущёва сняли.