Съёмки «Чистого неба» начались без сценария

А уже было время, когда снега нельзя было нигде найти. Я уехал в Ярославль, потому что мне сообщили, что там ещё есть снег, а сценарий отдал в Академию Жуковского на экспертизу, потому что он был посвящён лётчику, который первым в мире преодолел звуковой рубеж. Такая героическая история. Я снял всё, что относилось к зиме, в Ярославле, приехал в Москву, считал, что всё в порядке, и отправился, естественно, в Академию имени Фрунзе, к профессору Китайгородскому. Он милый человек, мы с ним давно уже были знакомы. И он говорит: — Григорий Наумович, а вы как хотите ставить, в каком жанре этот фильм? — Ну, это спортивная драма. — Да? А мы думали, что это комедия. Я сразу почувствовал, что что-то тут неладное. Спрашиваю: — А почему вам кажется, что это комедия? — Понимаете, мы здесь все хором читали его — и хохотали. Потому что, во-первых, советский лётчик никогда не имел приоритета в преодолении звукового барьера. А во-вторых, все технические подробности — флаттер и прочие авиационные явления, описанные в сценарии, — всё это не соответствует действительности. Всё это умопомрачительно для специалиста. Смешно. Ну, если хотите — пожалуйста, вы защищаете авторитет советского лётчика. Но мы к этому делу никакого отношения иметь не будем. — Нет. Я в своих фильмах старался не врать, и, по-моему, мне это удавалось до сих пор. Поэтому и сейчас не соглашусь ставить фильм, который просто говорит неправду. Я приехал на студию, собрал художественный совет объединения и говорю: «Товарищи, я не могу снимать этот сценарий, потому что там всё ложно. Или его нужно переделывать, но тогда я уже не успею снять». То есть, не успею сдать его в срок, а это важно. Потому что люди, которые потом будут смотреть этот фильм, должны понимать, в какой экономике он создавался. Если по плану я должен сдать фильм, скажем, 7 ноября, а сдал его 10-го — всё, я уже не выполнил план. И от этого страдает вся студия, никто не получает премии. А если я успел — значит, получают премии и начальство, и все остальные. Это, конечно, идиотская вещь была. Ведь ради того, чтобы сдать фильм вовремя. Бывает плохая погода, бывает актёр заболеет — всякое случается. Но всё равно это было очень строго. «План — это закон», говорили наши экономисты. Хотя смысла в этом не было никакого. Потому что, наоборот, если бы я сдал его 10-го, может быть, фильм получился бы лучше, собрал бы больше зрителей. И вот вокруг этого поднялся страшный крик, потому что начальство боится, что не получит премий, не хочет терять свои премии. Объединение боится, что тоже останется без премий. И служащие студии — три тысячи или даже, по-моему, четыре тысячи человек — не получат премии. Это большое давление. И я тогда сказал: — Нет, я всё равно не могу. А Храбровицкий сказал: — Я писал эту картину по книжке, выпущенной советской цензурой, и ничего менять не буду. Надо сказать, что у нас тогда был такой период, о котором сейчас уже все забыли, когда мы дружно боролись за приоритеты. Появилось колоссальное количество книг, в которых доказывалось, что все изобретения в мире были сделаны в России. Мы изобрели и телевизор, и паровоз… И вообще в то время интеллигенция шутила: «Россия — родина слонов». Потому что всё это уже было смешно. Видимо, та книга, на которую ссылался Храбровицкий, вышла как раз в тот период борьбы за приоритеты. А тогда вообще неважно было, были у нас приоритеты или нет. Главное, что идёт борьба. И тогда я оказался в тяжёлом положении. Меня вызвали в дирекцию. Там уже был секретарь партийной организации, и он сказал: — Мы не можем лишить тысячный коллектив «Мосфильма» премии. Вы взялись — вы должны сделать эту картину. Я говорю: — Храбровицкий сейчас уехал куда-то на Восток, по-моему, в Узбекистан. Он не согласился ничего менять, у него авторские права. А я ничего без него изменить не могу. А снимать ерунду я тоже не могу. — Ну как хотите, но на вас будет лежать ответственность за то, что студия не получит премию.