После отставки

Вы знаете, до сих пор вот сейчас как раз у меня мои друзья и спрашивают иногда некоторые. А ещё больше журналисты: «Разве можно в это поверить? Неужели Никите Сергеевичу, будучи на пенсии, никто никогда не снился, он никогда больше ни с кем не виделся?» Но тем не менее ведь это жестокая ситуация. Сейчас в какой-то степени Михаил Сергеевич, я думаю, на себе это ощущает. Хотя она совершенно другая, конечно. Вот сегодня состоялось решение пленума, в течение ближайших 15 минут к нему пришли, он на даче тогда жил, сняли все телефоны, отключили, у нас пришли, сняли вертушку и всё. И всё. И ты уже никому не можешь. Он последний раз с Брежневым разговаривал при мне. Это было на даче. Просто при мне. И разговаривали так… Понимаете, там ведь тоже в той команде они тоже не сразу. Они же, как можно было потом понять и сейчас тем больше, конечно, очень боялись этого шага. Боялись, что восстанет народ. Наивно боялись, да. Что ещё там армия восстанет, что-нибудь произойдёт. Так я уже теперь для себя понимаю. Ничего этого не произошло. Поэтому были разные варианты. Сначала ему предлагали один статус, что-то ещё. Ещё рассчитывали на то, что он останется, может быть, в каком-то варианте министром сельского хозяйства или где-то там в президиуме. Потом даже по таким чисто материальным вопросам. В какой-то момент он как-то так потух, что даже я до сих пор… У меня тогда сердце прямо сжалось, когда я это услышала. Он говорит: «Ну, что ж? Я всё-таки генерал-лейтенант. Какую-то пенсию да положат за это». В какой-то момент тем не менее ему предлагали дачу в Семёновском. Это огромная дача Сталина, далеко – за 100 километров. Он не захотел. Потом ещё чего-то, ещё что-то. Потом это всё спускалось, спускалось и спустилось до того уровня, как он и вышел на пенсию. И всё. Это оборвалось. Никаких, никто, никогда. Во-первых, боялись, я думаю, главным образом.