Секретный доклад Хрущёва на XX съезде

Ну понимаете, подходил он на самом деле, конечно, к этому не просто и не в один день, и безусловно… Вот я говорю, что, наверное, со дня смерти Сталина это как-то медленно-медленно в нём назревало, хотя он всё время, даже и в своих мемуарах, и в каких-то разговорах, которые он не очень-то вёл, но всё-таки какие-то вёл. Всё равно Сталин для него оставался очень большой фигурой и человеком, может быть, какого-то непререкаемого авторитета. Он для него оставался очень-очень долгие годы. И даже он потом рассказывал, что только в 1955 году он как-то внутренне несколько в этом усомнился, когда разрядилась вся ситуация с Югославией, и он разговаривал с Тито и понял, что Тито скептически относится к той версии, которая после расстрела Берии существовала и была принята как удобный вариант – всё свалить на Берию. А Сталин вроде бы так… Что Тито к этому не верит и считает по-другому. Вот он говорит, что это тогда только, тут в нём и возникло сомнение, что, может быть, прав Тито. Ну представляете себе – в 1955 году. И, конечно, я думаю, и те рассказы отца, которые существуют, они подтверждают, что хотели узнать какие-то, может быть, детали, подробности не только его, скажем, любовных похождений, но и государственные какие. И, в общем, очень многое… Но это утверждение подвергается сомнению, утверждение отца, что он многое не знал и что многое не знали. Но он так считал, что что-то было открытием для таких людей, как Первухин, который тогда был членом президиума, ну, кого-то ещё. А я думаю, что это в большой степени так и было, что многое для них было откровением. То есть жуткие какие-то истории. Вот он рассказывал об этой истории, которая потрясла, наверное, потому что он этого человека знал. Издевательство и истязание Кедрова – он это и в своём секретном докладе упомянул ведь, и так далее, и так далее. И на каком-то этапе, когда стало ясно, что есть многие вещи, которые он не знает, то есть он, может быть, и должен был знать, но это же… Что Сталин хотел, тому и сообщал, кому не сообщал – тому не сообщал. Была создана, как известно, комиссия по решению президиума ЦК – это уже когда Никита Сергеевич стал первым секретарём ЦК КПСС и уже, так сказать, набрал силу, если так можно сказать – под руководством Поспелова, как историка партии, человека тоже с какой-то хорошей репутацией, которая должна была всё это расследовать. И я помню, как тогда многие люди, которые отсидели, ведь они участвовали в работе этой комиссии, в частности легендарная женщина… Шатуновская. Да, она же тоже. Она приезжала на дачу к отцу и тоже что-то рассказывала, ну просто так, в выходной день. И те материалы, которые были собраны, я так понимаю, Никиту Сергеевича они поразили всё-таки. Поразили. Он знал, как я себе представляю, детали, а уже какая-то картина, хоть и не такая, как мы сейчас это знаем, совершенно чудовищная, но всё-таки какая-то картина. И у него сложилось убеждение, что невозможно дальше жить в той ситуации, когда ничего не знает об этом народ, не знает государство, и вроде бы делать вид, что всё это нормально. И всё это, между прочим, ведь практически до 1956 года и продолжалось, даже после смерти Берии. Существовали и все эти лагеря, наверное, кого-то и арестовали, я думаю, немало. То есть машина крутилась. И, в общем-то, крутилась примерно по тем же канонам.