Чувство вины перед мамой

У меня мама — это мой самый большой и ближайший друг. Я помню каждое мгновение, проведённое с ней, отчётливо, как будто это было пять минут назад. Мне очень её не хватает. Мне не хватает её советов, мне не хватает просто её близости. Мы были очень близки по пониманию места культуры в обществе, театра, литературы. Отец тоже это понимал, но он всё-таки технарь. А мама — лингвист, филолог. Кроме всего прочего, она очень любила театр и понимала, что работать в БДТ — это не моя блажь, а, как сказать, нужное дело. Мы с Товстоноговым делали определённое нужное дело. Понимаете, не просто играли в театре, развлекая публику или заставляя её рыдать, а во имя определённой цели. Мы это чувствовали, поэтому не давали театру развалиться ни на секунду. Гога умер, держал Лавров — честь ему и слава за это дело. Потом Чиидзе. Конечно, время идёт, всё это постепенно оседает. Мама понимала, что мы делаем важное дело, и отрывать меня от этого она не хотела. Но всё время говорила: «Ну когда же ты переедешь в Москву?» А как я мог переехать в Москву? У меня здесь семья, работа, обязанности. Я это очень переживал, это было тяжело. Были частые приезды сюда, буквально два раза в неделю. Я сидел дома, и её визиты к нам… Потом я просто привёз её к нам, положил сначала дома, а потом в больницу Академии наук. Если бы она не переживала так остро, было бы легче. После того как умер папа, она осталась совсем одна с Настасьей Васильевной. Я это понимал и часто приезжал, но приезд — это ничего не значит. Ей было очень одиноко, ей хотелось, чтобы я был рядом. Это некий материнский эгоизм. Перевести её к себе я не имел права. Она работала в Академии наук, здесь была её жизнь, её кладбище, Хотьково, где она построила дачу. Как её оторвать от всего этого? Болезнь была неизлечимая, я это уже знал. Я привёз её в Петербург, где она и умерла. Конечно, что тут сказать… Это всё патриархальность, о которой я говорю. В других семьях: отец и мать, сын родился в Нью-Йорке, вырос, уехал в Лос-Анджелес, письма — до свидания, никто не страдает. У нас же, мы русские, начинаем страдать. Сын уехал, а мы остаёмся здесь… Хорошо бы жить вместе — вот эта русская мечта.