Последние годы. Болезнь. Лечение в Париже

Он по больницам. Я всё время приходила к нему. Ездила уже по-дружески даже. Хотя и по работе иногда тоже надо было посоветоваться. Потому что театр уже стал разлагаться. В театре, потому что Олег Николаевич вожжи свои отпустил, и, естественно, в театре тут же нашлись те, которые ухватились и стали свои дела делать, свои деньги. Ну, а в театре всё можно. Он болел, он был очень слаб, он не мог. Ему было тяжело, я думала, что ему тяжело вдохнуть, у него лёгкие развалились. И вот я узнала… А у меня сын в это время учился в Париже. И я поэтому Олега Николаевича повезла в Париж, жили у сына в квартире. Там очень хорошая какая-то пульмонология, врач по этим делам. И действительно, ему там очень помогли, так помогли, что он… Но я там узнала, что, оказывается, ему не вдохнуть тяжело, а выдохнуть он не может. Он вдохнул, а выдохнуть не может. А почему? Потому что лёгкие развалились. Вдох есть, а выдоха нет. Они должны собраться, когда выдох, а они не собираются. И ему нельзя было делать операцию. Там этот хирург Дарен, его фамилия Дарен. Он делает – убирает часть, мог сделать. Убрать часть лёгких, подсобрать, и можно было бы дышать. Но оказалось, нельзя – у него была ещё и эмфизема лёгких. То есть уже нельзя было трогать даже лёгкие. И он часто лежал в больницах, по больницам, по больницам. Почти каждый день мы обязательно его навещали. Это либо я ездила, либо его секретарь Горячева Таня, Татьяна, либо директор наш. Навещали мы всё время. На Новый год мы даже ёлочку привезли в палату. Лежал, естественно, в отдельной палате. Так по очереди ездили. Когда я приезжала… А там, как вот уже в Париже. Он сказал: «Я и не думал, что ты такая». Я говорю: «Какая?» – «Ну, ты в Париже. И ты всё время в больнице». То есть я не бегала ни по магазинам, ни по Парижу. Я поехала, чтобы ему помогать. И я с ним была, а он один. Там же все по-французски говорят, по-русски никто. Я ему читала. Читала книгу о Мандельштаме, воспоминания о Мандельштаме, такая толстая, очень хорошая книга. Очень интересная, он слушал. Потом я его кормила, у него не было сил даже ложку подносить. Это уже последние… И я его кормила. А вечером возвращалась домой, где-то только к Васе, часов в восемь. А с утра опять – как на работу. В основном я ему читала. А говорить – дело в том, что ему было тяжело говорить. Дышал тяжело. Но постепенно всё улучшалось, улучшалось. И когда он начал уже довольно бодро подниматься, дышать… Ему там какие-то такие ингаляции делали, что он стал дышать. А иначе у него в нос вставляли трубки, кислород ему туда проходил. Он почти не мог дышать. А тут вот всё восстановили.