Как я решила стать актрисой. Традиции Переделкина

А у нас как-то не было никогда ни на кого никакого давления. Не говоря о том, что тут соседская дача, Иосиф Матвеевич Рапопорт, его сын, два сына, Кирилл и Миша. Кирилл, старший – сценарист, и Миша. Дальше там дача академика Семёнова, архитектора, его внучка Наташа – Тата. Наш друг с юности, Александр Анатольевич Ширвиндт, Шурик. И вот так вот. Сначала Миша поехал поступать в Щукинское училище. Шурик, Тата и я провожали. Все же какие-то, то на электричку, через речку, вброд, обратно. Встречали. Поступил. На следующий год мы с Шуриком за ручку. Через речку в Щукинское училище. Провожали, встречали, поступили. Потом учились, а потом переженились. А потом детей народили. Вот так. И на удивление широкому кругу зрителей, которые считают, что актёры весьма легки в своих связях, прожили всю жизнь. Я с Мишей, с Михаилом Иосифовичем Рапопортом, до конца его дней; и Шурик, Александр Анатольевич, со своей женой Татой, Натальей Николаевной. Правда, она у нас отщепенка, она у нас архитектор. Поэтому Шурик всегда говорил: «Мы шелупонь, Татка у нас умная». Вот так. У нас тут был ещё один замечательный сосед, друг родителей всю жизнь, друг – Дмитрий Николаевич Журавлёв. Замечательный чтец. У него две дочки – Маша и Наташа. Никого нет уже. И для того чтобы, как я говорю, мы не шастали по кустам, хотя мы всё равно шастали по кустам, он делал с нами, в заключение летнего сезона в Переделкино, костёр, который устраивал Чуковский, а у нас был вечер отрывков. Мы все играли отрывки, репетировали с Дмитрием Николаевичем. Мы с Машей играли, я играла Весну, она – Снегурочку. У меня был костюм из маминого халата, думаю, что никогда ни одной весны такого костюма не было. Мы зашивали его всё листьями и живыми цветами. Шурик с Наташей Журавлёвой играли, Миловзорова, она Каринкину играла. Вот такая была красота. А у них за забором жил, небезызвестный Илья Григорьевич Эренбург. Почему-то он сюда не приближался, но как только начинали… А мы же – там терраса, тут зрители со скамейками. А там Илья Григорьевич ходил, прислушивался и посматривал, как это мы. Вообще, и в посёлке такое было. Все шли со своими стульями, табуретками. Вот так вот.