Съёмки похорон Анны Ахматовой

Потом мы с ним были в одной истории интересной с Арановичем. Это когда хоронили Анну Ахматову здесь, в Ленинграде, это 66-й, по-моему, год. Вот. И её отпевали в Никольском соборе. А у нас отношения большевиков-то были, прямо скажем, холодные, мягко говоря, к церкви. И, значит, Аранович сколотил группу, ну, я попал в эту группу, значит, и мы должны были снимать. Приехали в аэропорт, она же в Москве умерла, по-моему. Значит, снимали, как выгружали там, так сказать, да, и на следующий день пришли в Никольский собор, значит, вся группа. А Никольский храм и кинохроники студии – 5 минут ходьбы пешком. И вот мы пришли и ждём, значит, этого всего. И, ну, приходит Федотов Павел Васильевич – это мой учитель фото-учитель в ЛенТАССе, поздоровались. И Гумилёв – сын Ахматовой, значит, начал кидаться на фотографов, на операторов. И вот он кинулся на нас, я выставил стремянку, значит, не понимаю, что. И потом кинулся на Федотова и сломал ему камеру. И Федотов говорит: «Слушай, Юра, у меня камера сломана», – говорит, «Привези снимки. Нас итальянская, так сказать, какая-то фирма просит, так сказать, этот материал». Говорю: «Хорошо, я вечером привезу после этого». «Да, да, всё хорошо». Вот. Ну, короче говоря, так и получилось. Гумилёв подошёл уже в Комарово на кладбище, извинился, значит, за то, что он. Ну, его понять можно было, наверное. Его столько терзали, столько, так сказать, и сидел он даже за это, так сказать. А тут ещё кинохроника, снимает отпевание, церковь. Ну, это всё. Ну, на следующий день было самое интересное – спектакль. Это вызывал директор всех к себе, значит, всю группу, значит. Ну, там уже всё написано. А к нам на съёмку пришёл начальник отдела кадров, он же, читайте, так сказать… Видимо, то ли бывший работник НКВД. Я не знаю. Но, так сказать, из таких служб. Силовых структур – наверное, так можно сказать. В общем, сказал, что, значит, приказ покинуть, значит, территорию церкви. На что Аранович сказал ему русскими словами. И, так сказать, мы остались там работать. Ну, короче говоря, на следующий день оператор вызвал, значит, режиссёра, и вызвал Арановича, значит. Понизить в категории, значит, и всё. Ну, Аранович хлопнул дверью и написал заявление об уходе. Оператора понизить в категории, значит, выговоры, естественно, всем, значит, и тот тоже написал заявление, уехал в Сибирь куда-то работать. Вот. Я был последний, но я ассистент оператора – самый низкий оклад. То есть меня понизить, понижать некуда, да, значит. Ну, сидит такой здоровый Соловцов, хороший режиссёр был, так сказать, но в общем-то администратор, и он выполняет свою функцию. Кулаком по столу: «Негативы на стол». Я ему сказал такую фразу, после которой мне самому страшно стало. Я говорю: «А у меня их нету». «А где они?» Я ему сказал: «В Италии». Ну, представьте, 64-й год, 66-й, и я ему говорю, что в Италию кто-то послал, его работник. То есть, что ему за это будет, и как это всё может отразиться. Воздух перехватило, и ничего сказать не может. Я говорю: «Да вы не беспокойтесь», – говорю, «Я это через ЛенТАСС». Так он немножко успокоился, ну, и всё: «Пошёл!» Значит, и, так сказать, единственное, значит, кто не понёс каких-то, так сказать, серьёзных последствий. А потом я, значит, как-то Арановича встретил и говорю: «А где материал-то хоть? То, что снимали?» Он говорит: «Ты знаешь», – говорит, «Вот сказали, что его смыли». Ну, модно тогда было смыть материал. Ну, в кипяток это всё в машине загружается, и всё – чистая плёнка, и всё, никаких вопросов, и всё. И потом через какое-то время я его на Невском встретил, Арановича, говорю: «Семён!» Ну, что-то поговорили. Говорю: «А как материал?» «Слушай, говорит, я тут фильм какой-то видел, и там наши кадры есть». Кто-то делал фильм, и тоже использовал. «Значит», – говорит, «Жилы, значит, не стёрли». И потом он сделал фильм сам. «Дело Анны Ахматовой», по-моему, так назывался.