Жизнь в послевоенном Ленинграде

И я сразу же устроился в школу, в 5-й класс пришёл. Учился я на проспекте Дровяной. И вот помню: было тепло сначала, а потом, а тётушка рано уходила на работу. Я когда вставал, она уже была на работе. А температура где-то уже градусов 8–10. А до школы идти приличное расстояние. Я думаю: что же мне одеть? У меня ни куртки, ни пальто, у меня ничего такого не было. Поскольку это была бывшая коммунальная квартира, смотрю – в прихожей висит какое-то демисезонное пальто. Я его одел, оно до самого пола. Я расстелил его на полу, загнул примерно так, чтобы колени хотя бы закрывало. Пошёл искать булавки. Булавки я не нашёл, нашёл гвозди. Я гвоздями насквозь прошил это пальто. Пришёл в школу – никто не обратил внимания. В то время гардеробщица нас обслуживала, никакого удивления не было. Потом вечером, когда я пришёл, тётушка мне это пальто нитками прошила, и я дальше некоторое время ходил в нём, потому что в то время купить ничего невозможно было. Дело в том, что когда мы в детском доме были в Ярославской области, нам выдали одежду. Рубашка на резинках. Брюки тоже на резинках, короткие. А обуви никакой не было. И нам выдали, это уже в 1943 году, деревянные ботинки на деревянной подошве. Причём подошва эта не сгибалась. Там, правда, был сделан небольшой каблук, и можно было ходить. Но было очень скользко. А дело в том, что три километра до школы – это полтора километра под гору и полтора километра в гору. Небольшая пологость, но тем не менее склоны эти чувствовались. И когда образовывалась гололедица, мы буквально чуть ли не ползком шли, потому что очень скользко было. И вот я в этих ботиночках приехал сюда. И какие-то полурваные туфли всё-таки я нашёл от соседа бывшего. А потом, это был, наверно, 1947 или 1948 год, поскольку я, возвращаясь из детского дома, получал пенсию. И в какой-то момент мне в собесе сказали: «Напишите заявление, кое-какую одежду мы вам сможем выдать». Это была помощь Элеоноры Рузвельт. Они прислали. Я там получил и кое-какое пальто, которое было мне по росту, с деревянными пуговицами с красивыми узорами, похожими на ручную работу. Получил я два или три пиджачка, две бобочки. Потом я сапоги получил ещё зимние, на кожаной подошве, внутри меховые. В общем, так. И меня переодели. И даже мне дали пару галстуков. А потом, когда я жил у тётушки, дело в том, что она работала в типографии фасовщицей. Причём она работала с 13 лет. А ей было уже около шестидесяти лет. И она продолжала работать там сдельно. И когда она приходила зимой, например, если перевыполняла план, то ей давали один-два мешка, как называли в типографии, лапша – это обрезки от бумаги. И вот я на саночках эту лапшу привозил, мы поднимались наверх. У нас была буржуйка, которая стояла на плите, такая очень маленькая буржуечка, плоская. По крайней мере на этой буржуйке мы могли вскипятить воду и что-то сготовить, топя этими обрезками бумаги. А потом я у тётушки прожил до 1959 года. В 1959 году, к сожалению, она умерла.