Гуго и Отто Манизеры. Груз ответственности

Я думаю, что на нём была очень большая ответственность. Гуго, наверное… ну, я не знаю, мы об этом даже не говорили, но видя, как он к этому всему относится – свято. Для него работы родителей были… он свято к ним относился. Во-первых, он уважал родителей и любил, само собой, но он их очень уважал. И он старался это всё сохранить. И Отто такой же был, то же самое. Они любили родителей и всеми силами старались то, что… Я думаю, это был очень большой груз, который упал на их плечи. Ну вот Гуго говорил, что родители никогда нас не заставляли заниматься, ну скажем, искусством. Не говорили там… Гуго рассказывал: отец говорил – «Хочешь рисовать, рисуй». Но не то чтобы он наседал: обязательно получить художественное образование. Совершенно нет. Но они варились в этом всём. Как Гуго рассказывал, это была такая естественная обстановка. Ты родился в этом, тебя туда принесли, грубо говоря, из роддома, и ты другого до какого-то этапа не видел. Вот это твой дом, и ты можешь думать, что у всех так дома. Отто с детства помогал отцу, его тянула, видно, скульптура. И он стал скульптором. А Гуго говорил: «Я всегда смотрел на картины деда, мне… ну я как бы…» Он его никогда не знал. Дед умер в 25-ом году, а Гуго в 27-ом только родился. Поэтому он знал деда только по картинам. Не умаляя значения работ отца, но его тянуло к живописи. И он рассказывал, как он к этому пришёл. Они были в эвакуации в годы войны. Сначала их отвезли под Ярославль, а потом, когда немцы продолжали наступать, отправили в Тюменскую область, Емуртла, такой посёлок. Там они зиму пережили, потом, когда немца отогнали, их опять вернули под Ярославль. Там была база Академии художеств. И там было много художников, которые, несмотря на военные годы, продолжали рисовать и лепить, и очень красивая природа. Она как-то вошла в сердце, Гуго говорит, потому что там рано вставали – надо было работать на поле. Дети все уже были – 13, 12, 14 лет – все работали на поле. Цикорий пропалывали, из которого делали кофе. И Гуго говорит, завораживала его живопись, которой занимались там художники. Ему дали краски тоже, и он попробовал. Ну, конечно, ничего ещё не получалось и всё такое. Но природа как бы взяла своё, интерес, который когда-то дедовские работы пробудили. Он говорит: «Я сначала… просто детское было любопытство, кто на портрете», – потому что много портретов у нас в основном, в нашей домашней коллекции. «А потом, – говорит, – уже как это сделано, потому что сделано фантастически. Дед был великолепный мастер, потому что у него и техника, и масло, и акварель совершенно одинаково блестяще получались. Это очень трудно. Потому что акварель – мазнёшь второй раз, и будет грязь. Масло хоть можно соскоблить, и то не до конца, не навсегда».