Мой учитель Дмитрий Сарабьянов

Дмитрий Сарабьянов — это действительно мой учитель, мой наставник, руководитель моей диссертации и человек, который оказал на меня влияние не только своими научными знаниями и внутренним обаянием, но и тем, что он был единственный из тех, кого я знал в университете, кто всегда поддерживал новые идеи, понимаете. Когда я заканчивал, писал диплом, а потом диссертацию, до сих пор ещё было достаточно запретно отношение не только к авангарду, не только к «Бубновому валету», но и к русскому символизму. А этот человек сумел не только написать блестящую книгу о русском символизме, он ещё поддерживал серьёзные начинания. Потом, между прочим, он был единственным действительным членом общей Академии. Ни Алпатов, ни Лазарев, ни выдающийся искусствовед Фёдоров-Давыдов не были, они были членкорами, а он единственный член общей Академии наук, понимаете. Ну и масса учеников и воспитанников его. Его лекции не были блистательными в обычном понимании, потому что были лекторы вроде Колпинского, который преподавал римское и греческое искусство, особенно римский портрет, и в свои, Бог знает каких лет, становился в позу Дискобола или Венеры Виллендорфской. Он был блистательный человек, разговоры его были обаятельны. Но когда уходил, оставалась пустота, вот прозвучал колокольчик и всё. А Дмитрий Владимирович всегда умел обращать внимание на самое главное. Я вспоминаю его лекции по позднему передвижничеству, особенно по Саврасову, и даже по Федотову. Блестящая книга, замечательные речи о Федотове. Я человек, который был воспитан скорее на формалистическом искусстве, и наконец понял, что такое искусство XIX века. Недавно закрылась выставка передвижников, и, проходя по картинам, я вспоминал Дмитрия Владимировича. Кстати, он был поэт, писал очень хорошие стихи, выпустил три поэтические книги, и я в знак благодарности к нему выпустил точно в таком же оформлении, в тех же штапельных переплётах, того же формата и объёма, свои пять томов, сейчас уже шестой. Мне всегда были приятны встречи у него дома, он был очень демократичный человек. И знаете, единственный из тех, кого я вспоминаю немножко в подпитии, обаятелен донельзя — девчонки в нём души не чаяли, пользовался огромной популярностью у женщин. Встречи у него проходили на Нежданова, в Брюсовом переулке, в доме, где собирались в основном художники-шестидесятники, в суровом стиле. Он осторожно относился к нонконформистам, но был завкафедрой, большой учёный, соблюдал политес. А там вся команда: Андронов, Никонов, Попков, Голицын, Ларион Захаров и так далее. Более младшее поколение — Нестерова Наташа, Танька Назаренко, Женя Вахтангов — тоже собирались у него. Его гостеприимство было на грани восточного доброжелательства. Он с армянской кровью, поэтому это всё присутствовало. Елена Борисовна, жена его, возможно, даже более одарённая как художественный критик, с более тонким глазом, всегда поддерживала это. Мы долгие годы дружили, также дружили с их старшим сыном Андреем, тоже искусствоведом, очень много делающим в этой области. С младшим сыном, Володей, мы были мало знакомы, а с Андреем встречались достаточно часто. Мне кажется, что из того, что происходило во второй половине, послевоенной, точнее, в искусствознании, он был номер один. И не только по части авангарда, а именно по части понимания русского искусства и сопоставления его с западноевропейским. Он широко мыслит, прекрасно знает, объездил все музеи мира, имел большие взаимоотношения с крупнейшими западноевропейскими искусствоведами. Частичку такого желания познать мир и судить его не только со своей колокольни, а более широко, он мне передал. Поэтому я ему очень-очень благодарен.