Савелий Васильевич Ямщиков. «Реставратор всея Руси»

Савелий Васильевич Ямщиков — совершенно другая фигура, «реставратор всея Руси», как его называли. Может быть, это звучит несколько патетически, высокопарно, но он и правда был громадина весом в 140 килограммов, вечно почти всем недовольный и вечно доброжелательный. Он был недоволен средой, но всегда доброжелателен к людям, которые его окружали. Кто у него только ни собирался на Бурденко, где у него был Отдел пропаганды реставрационный: от самого последнего бомжа до самого высокого академика. И всем он был интересен, и все ему были интересны. В реставрационном деле он сделал колоссально много — и руками своими, и идеями, и организационными способностями. Он один из первых стал проводить выставки древнерусского искусства. Тогда слово «иконопись» было не в почёте по понятным причинам, а он начал именно большие выставки древнерусского искусства. Он был любимцем провинциальных музеев — Пскова, Ярославля, Костромы, Новгорода. Особенно Пскова. Когда мы иногда вместе приезжали куда-то, вокруг него тут же собиралась огромная команда, масса вопросов, масса застолий. Хотя он уже не пил — по состоянию здоровья к алкоголю относился пренебрежительно. Всё, что касается нашей работы с ним в Фонде культуры, — это семь лет. Он был в президиуме, я был просто в правлении. У нас там было сто человек, а в президиуме ограниченное количество людей. И это всегда была бесконечная поддержка. Кстати, мы его поэтому и выбрали председателем Клуба коллекционеров, хотя сам он коллекционером не был. У него было небольшое собрание — «Музей друзей», подарки, которые ему дарили. Иногда он выставлял это на Бурденко или в других местах. После его ухода мы стали выставлять это уже в Гостином дворе под его эгидой. Как руководитель Клуба коллекционеров, он пользовался огромнейшим авторитетом. Хотя это была лишь небольшая часть его деятельности, и далеко не самая главная — самой главной всегда была реставрационная работа. Но благодаря его авторитету крупные коллекционеры относились к нему с огромным уважением, и это во многом помогало мне организовывать выставки. С властью у него отношения складывались очень нелегко. Даже будучи лауреатом премии Ленинского комсомола, долгие годы его никуда не выпускали. А когда стали выпускать, он начал ездить так много, что в конце концов просто себя утомил. Он ужасно любил всё, что касалось провинциального искусства: провинциального портрета, полунаивного искусства. Благоволил шестидесятникам, со многими дружил. Сделал первую выставку Тимофеевича — Анатолия Зверева — с альбомом, всё как положено. Хотя, честно говоря, не очень в этом разбирался, скорее тяготел к классике и к шестидесятникам относился с некоторым подозрением. Дружил с Володей Немухиным, моим другом. Человек очень-очень широкий. Думаю, если бы не его трагическая смерть, он смог бы сделать ещё очень много. Но самое главное — заменить его было некем. Понимаете, люди иногда уходят такие, которых можно кем-то заменить, найти равноценного, такого же знающего, такого же талантливого. А его заменить было нечем — ни его знания, ни его отношения к провинциальным музеям, к провинциальному искусству, да и к искусству классическому в целом никто повторить не мог. Таких людей уже нет. Судьба всё же оказалась благосклонна — памятник ему поставили, и лежит он недалеко от Гейченко, многолетнего руководителя Пушкинского заповедника. Так что память его увековечена. И доска на Бурденко уже повешена. Иногда мы собираемся с теми, кто его знал. К сожалению, мастерскую у его наследницы отобрали — ту самую замечательную на Кропоткинской, на Пречистенке. Мы хотели сделать там мемориальный музей, с мебелью, которая осталась, но ничего не получилось. Однако на Бурденко есть мемориальная комната: там теперь контора, занимающаяся религиозным искусством, но они сохранили память о нём, оставив несколько его вещей, несколько мемориально значимых предметов. Для меня это был, наверное, второй большой друг, который сыграл огромную роль в моей жизни. Если бы не эти люди, я, наверное, был бы проще, не так бы рвался к искусству, не так бы его любил и воспринимал. А вот их образ — Сарабьянова, Немухина и Саввы Ямщикова — всегда оставался для меня эталоном.