Иван Дмитриевич Папанин. Человек, который мог перечить Сталину

С Папаниным я познакомился позже. Это были уже 1970-е годы. Папанин после возвращения с Северного полюса был, естественно, в огромном авторитете, и ему даже предложили стать академиком, на что он ответил очень ярко: «Ну, какой я академик? Я завхоз». Но не удержался и доктором наук всё-таки стал. Естественно, никакой диссертации он не писал, стал доктором наук, и это звание он как бы принял, но не более, не более того. И вот так случилось, что как-то я попал в Географическое общество, и он меня, не знаю он ли, не он ли, но так или иначе он меня приметил, и я стал его заместителем по Московскому филиалу. Общество находилось в Ленинграде, а в Москве был филиал московский Общества. И вот он стал председателем этого Московского филиала, и всю свою долгую жизнь, в общем, наверное, лет 20−25, он был председателем Московского филиала. И я почему-то очень рано, очень рано, примерно это были 1950-е годы, я попал почему-то вот в руководство Общества Географического московского и стал заместителем Папанина по Московскому филиалу, это называлось «Московский филиал». Как-то вот он мне доверял, и я, собственно, вёл текущую всю работу при Папанине. И у меня с ним как-то сложились такие очень, ну, хорошие отношения, он относился ко мне как-то очень уважительно. В целом, я практически исполнял его обязанности, потому что он уже был, конечно, довольно старый. Но он всё же участвовал. Я помню хорошо, нужно было сделать бюст Баранского. А для бюста нужно было некоторое количество, не помню уж сколько, но латуни. А тогда в СССР всё было фондировано, ничего просто так нельзя. И вот я пришел к Папанину, говорю: «Иван Дмитриевич, вот бюста нету, из чего делать? Баранский, всё-таки Баранский – это чуть ли не приятель Владимира Ильича Ленина», и так далее. Он говорит: «Сейчас, сядь подожди». Звонит замминистра, или там министру этой самой промышленности и говорит: «Слушай, браток, – вот у него такая манера была, – браток, вот тут, – говорит, – ты знаешь, Баранский такой, друг, соратник Ленина между прочим, – это он говорит, – вот мы сейчас бюст ему делаем, но вот 8 килограмм там латуни, не хватает ты как, ты можешь?» А всё же было фондировано, тот видно там замялся, а он говорит: «Значит так, договорились!» – и кладёт трубку. Вот он так, так он пользовался. Ведь дело всё в том, что он же был со Сталиным знаком, и он был один из немногих, кто мог перечить Сталину. Это известно хорошо, что Папанин был тот, кто перечил Сталину, и Сталин это терпел. Ну почему? Не всё же, что говорит кормчий, всё правильно. Он тоже человек. И вот Папанин с ним в чём-то не соглашался. Дело всё в том, что Папанин был назначен начальником Главсевморпути в военное время – во время войны он был назначен начальником Главсевморпути. И естественно, со Сталиным у него были в это время, вот тогда он общался, какие-то там были сложности всякие. Вот. Это известно, что он ему перечил, но Сталин как-то терпел. Хотя Сталин этих дерзостей, как правило, не терпел. Даже иногда и мстил за это, но Папанина как-то... Папанин, он был очень, ну, как бы сказать, своеобразный человек. Он был человек, который совершенно ничего не боялся. Он был очень обходителен. Ну, я, конечно, его знал в таком возрасте, когда он был пожилой, но он очень... очень... У него речь была очень своеобразная. Понимаете, вот пересказать её невозможно, но он чрезвычайно был такой, понимаете, вот человек из народа. Он был, очевидно, очень неглупый человек. Но в то же время у него речь была совершенно своеобразная. Вот ни на что не похожая, И надо сказать, что, конечно, он был очень незаурядной личностью. Просто исключительной в этом отношении. И тут я вспомнил одно: это был ещё Пятый съезд Географического общества, он проходил в Тбилиси, по-моему, это были 1950-е годы ещё, то есть, совсем давно. И вот я тоже был на этом съезде. Я помню хорошо: значит, вот президиум сидит большой, в том числе там и Папанин, он всё-таки председатель Московского филиала, и ему дают слово. Ему дают слово, ну, приветствие съезду в самом начале, потому что он был как бы самый такой уважаемый человек. Он выходит на трибуну, ищет, ищет в кармане, находит бумажку, говорит: «Тут мне, – говорит, – речь написали. Ну, – говорит, – что-то я не пойму. Лучше я сам буду говорить». И 20 минут, 20 минут, я хорошо помню, он говорил какие-то слова. Это была, ну, не совсем матерная речь, но около этого. Но совершенно блестяще. Вот он всё-таки был, конечно, такой оратор своеобразный. И вот он говорил 20 минут, я хорошо это помню, и когда он закончил, овация была невероятная, потому что он, конечно, был чрезвычайно такай импозантная личность.