В годы Великой Отечественной войны

Рано утром в день объявления войны папа пошёл за газетами. Прибегает весь в слезах и говорит маме: «Война. Война, война, война». А брат у меня был призван в армию. Мама закричала: «Володя, Володя, Володя». Мы так его и не видели. Он погиб. Их всех послали на фронт сразу из Тулы. Да. Так что... Это был первый день войны. А эвакуация эта была с училищем, да. Мама оставалась в городе, приехала уже позже. Целиком класс. Ну, наверное, маму спросили, но я не знаю. Ну кто же знал, насколько? Никто не знал. У меня 2-го июля день рождения. А 3-го июля мы должны были уезжать. И я помню очень прекрасно этот кадр, как я лежу на второй полке и отклеиваю конфетку, и серебряную бумажку клею на верхнюю полку. Этот кадр я очень хорошо помню – оставшуюся от дня рождения. Да. И нас отправили под Кострому, хореографическое училище. Я там быстро устроилась на работу – собирать морковку в соседнем огороде. Да. Тётка была очень довольна. Я собирала ей морковку. Ну и часть себе, конечно, немножечко. Попрошу у неё – она даёт, всё хорошо. Да. Это было под Костромой. Но вскоре по Волге пошли пароходы с фашистскими знаками. И нас быстро посадили на пароход, и мы 12 суток шли по Волге, потом на Каму, и Урал, Урал, Урал. Село Полазна. Это село – глухое село. Мы сначала не учились. Это было как раз летом. А когда школа открылась, там школа была, нас повели, и мы всё-таки начали учиться. Это был 4-й класс. Вот так. Папу давно выслали. Он – немец. Мама была в блокадном Ленинграде. И приехала ко мне уже туда, в эвакуацию, еле-еле, еле-еле её вели. И там я её откармливала. Нам давали хлеба много – 300 утром, 200 в обед и 300 вечером. Представляете? Такое количество хлеба съесть – это же невозможно. И поэтому делали, сушили сухарики, и я ей отдавала, приводила в порядок. Да, да, да. Она приехала. Поэтому всё – всё из-за… Потеряно было. Квартира, всё. Когда мы приехали уже сюда – 44-й год. Девчонки на стене написали: «Ура, едем домой!» Да, едем домой. И я – в общежитие. И они говорят: «Слушай, Тат, ты зачем домой-то не идёшь?» Я говорю: «Не могу. Не могу, я же не знаю, что осталось». Одну комнату оставили, а что… Не могла, нет. И вот я наконец собрала все силы и поехала на мою Товарищескую улицу. Поднялась на третий этаж. На двери папина табличка так и была – висела. Позвонила. Женщина открыла мне дверь. Я – в слёзы, конечно. Она говорит: «А, я всё поняла. Там комната опечатана. Идём…» Я пошла туда. У нас было три комнаты, и тут одну оставили. Представляете, что я почувствовала, когда я вошла в эту комнату? Тут шкаф, там книги, там игрушки мои, там диван. Это было невероятно. И вот я первую ночь ночевала дома. Родителей вернули позже из школы, из нашего хореографического училища. И все родители, которые приезжали, приехали, были с нами – они приехали значительно позже. Потом мама приехала. Ну, и то… в эту комнату, да, конечно. Да. Ну, одна комната у нас была. Я даже сочинила такой стишок: «Как я люблю мой чудный город, что был основан при Петре. Он красотою гордой полон, мой дивный город на Неве». Вот такой вот. Всю жизнь здесь жила и никогда, где бы, куда бы ни ехала – домой, домой, домой, домой, домой – только, только в Ленинград, в Ленинград, в Ленинград.